Рай на дне

В тридевятом царстве,
В триподводном государстве,
Жил да был морской владыка,
Купался он в богатстве,
В плавниковом братстве
И вовсе не был горемыкой.


Он был заботой окружён,
Спал под охраной морских скатов,
Каждый из них вооружён,
Запалом громовых раскатов.


И красавицы сирены,
Длиннохвостые блудницы,
Коротали его время,
Во коралловой светлице.


Свет надводный приломлялся,
В жемчугОвых сундуках,
Рай глубинный расстилался,
В океановых мирах.


Безметежной тишиною,
Наслаждалась его рать,
Пока владыка под водою,
Вдруг не начал тосковать.


И любые подношения,
Ему стали безразличны
И в светлице наслаждения,
Уже привычны и безличны.


Жабры чистить забывал,
По утрам у галоклина,            
Всё молчал или вздыхал,          
Как безвольная скотина.

Но однажды рассекая,
Килем гладь надводную,
Шла владыку «ослепляя»,       
Колонна пароходная.


Мир надводный посетил,
Его тихую обитель,
Караван над ним парил,
Как безмолвный укротитель.


Он глядел на это чудо,
Не смыкая своих глаз,
Обездвижен был покуда,
Крайний не прошёл боркас.


Взволновалось дно морское,
С его царского хвоста
И в подводные покои,
Опустилась темнота.


Беззаботные дельфины,
Провожали караван,
А безмолвные глубины,
Загустели, как туман.


Ночесветки и креветки,
Во главе морских чертей,
Повключали все подсветки,
Как послушники морей.


И целый мир как будто замер,
Задремало дно морское,
Владыка с сонными глазами,
Вильнул хвостом в свои покои.


Сирены будто одеялом,
Владыку тиною морской,
Накрыли, сами легли рядом,
И наслаждались тишиной.


Морские скаты грациозно,
Несли почётный караул,
Они на службе, всё серьёзно,
Щитом надёжным от акул.


И хоть ночь миров подводных,
Всегда длинней других ночей
И для китов синих, огромных
И для простых морских ежей.


Но всё же время  измерение,
На дне совсем иное
И будто за мгновение,
Проснулось сине море.


По горезонту проскользило,
Под утро чудо чудное,
Лучами солнца отразило,
Как зерколо лазурное.


Под покровом водной глади,
Будто бы с морских небес,
Первый лучик Христа ради,
Приломился и воскрес.


А за ним второй, десятый,
Засеребрило океан,
На дне искрился скат крылатый,
Глотая утренний туман.


Сирены две с особой искрой,
Наслаждались сном владыки
И с заботой материнской,
Чесали чёлку горемыке.


У царя был длинный волос,
И красивый, мощный хвост,
Весь подводный мегополис,
Уповал на его рост.


Во всю стать у галоклина,
Красовался царь морской,
Вместе с ним по всем глубинам,
Вмиг нарушился покой.


Мидузы дружною командой,
Украсили владыке трон,
Точно длинною герляндой,
Вокруг собрались на поклон.


Ежи с утра морской капустой,
Угощались на пирУ,
Её вокруг уже не густо,
Но чашу пОдали к столу.


Попыток четных не бросая,
Царя пытаясь удивить,
Весь океан хвостом виляя,
Ему старался угодить.


К столу подали всё, что можно,
Чего нельзя пришлось украсть,
Подкравшись к змеям осторожно,
ЯИц с собой набрали в сласть.


И возложили на столе,
Дары морские для царя,
Такого нЕ было нигде,
На все безкрайние морЯ.


Сирены голосом волшебным,
Запели так, как никогда,
На трон владыка взашёл первым,
Сирены рядом, как всегда.


Угрюмый взгляд его растаял,
И блеск в глазах коснулся всех,
Глубинный мир подобный раю,
Придался множеству утех.


Вернулось благо в град подводный,
Не зря дрожал его бомонд,
И снова царь морской-угодный,
И в безмятежности народ.


Океан чудил штормАми,
Швыряя в небо пароходы,
Едва касаясь звёзд волнами,
Он тусовал их как колоды.


На дне же равенства морского,
Царила тишь, да благодать,
Не зная не чего иного,
В покоях царь и его рать.


Мораль сей басни такова,
Не покорить глубинный мир,
Чья подводная братва,
Давно решила, кто кумир.