Кибураба А Ганина как плач по Есенину

Расшифровка названия "Кибураба" (А. Ганин). Кибураба - цикл из 5 стихов - оплакивание ушедшего к Мариенгофу и городской лирике Есенина и сказавшему "Я не буду больше молодым". Алексей Ганин жалеет, зовёт и плачет за того, кто отказался от этого. Весь цикл — это ритуальный плач-причитание по Есенину, ушедшему к Мариенгофу и городской лирике.
Название «Кибураба» — не диалектизм и не отсылка к Клюеву, как полагали ранее другие исследователи. Это имя богини: Кубаба/Кибеба/Кибела — Великая Мать. Культ построен на ритуальной смерти юноши (Аттиса), его превращении в священное дерево (сосну) и возрождении. Цикл Ганина воспроизводит структуру кибелийской мистерии — но как сломанный обряд: богиня ушла в «долины зла» (метафоризм, ложное именование), инициация не завершена, возрождения нет. Возможно, в название также вплетено имя Куберы — ведийского хранителя Севера. Его присутствие в финале (Исполин с Севера) оказывается бессильным.
Стих. 1 — плач-вопрошение. «В нагих полях бредёт в сермяге День». «Кто-то юность мёртвую хоронит». Безымянный — потому что имя ещё нельзя произнести. В ритуальном плаче первая стадия — констатация: что-то умерло, кто-то ушёл. Имя не названо, потому что называть — значит признать окончательность. «Кто-то» — это Есенин, чьё имя в деревянном мире уже мёртво. Слезы- дождь. Холодно, пустынно. Есенин сказал: «Не жалею, не зову, не плачу». Ганин отвечает: кто-то хоронит мёртвую юность — и это та самая юность, которую Есенин не пожалел, умертвил. Но Ганин не может этого понять. Он стоит в нагих полях и видит, как бредёт День в сермяге — день без солнца, утро без орлицы-мысли. Космогония из «Утра» сломана: солнце не добыто, тьма не поражена.
Стих. 2 — плач-оповещение. «В Твоём ли чреве зрели боги». «Ты» ведёт героя через «долины зла» — а там город, фабричные трубы. Это картина того мира, в который ушёл Есенин. «Зачем мне знать Твои Дороги / И Имя знать в долинах зла?» — плач, в котором причитающий отказывается знать имя ушедшего в чужом мире. Ритуальный жест: в славянском плаче причитающая спрашивает «куда ты уходишь? зачем оставляешь родных?» — не получает ответа. Ганин задаёт тот же вопрос — и отказывается от ответа.
Стих. 3 — плач-самоумаление. «Не правда ль, добрый Бог? Я стал, как пёс бродячий». Здесь впервые появляется «Я» — и это «Я» растоптанное. В ритуальном плаче причитающий унижает себя, сравнивает с сиротой, собакой, ничтожеством — чтобы показать масштаб потери. Ганин: «избитая пинками» душа, «затасканный щенок». Ритуальная формула: «посмотри, до чего меня довёл твой уход», но обращается к доброму богу – образ юноши-друга ушел.
Стих. 4 — плач-превращение. «Русалка» (4 части, посвящение «З.Р.»). Здесь — кульминация. «Разбойник с кудрявых полей» — Есенин назван (через образ, не прямо). Он «чешет ей влажные косы» — он с Райх, он с женщиной, он в другом мире. А Ганин — «косматый лесной чудотворец» — врастает корнями. В мифе о Кибеле Аттис превращается в сосну. Ганин превращает себя — не в сосну (потому что он не Аттис, он не нарушал обет), а в нечто иное: «сосновые руки вздымать», «корнями врастут мои ноги, покроются мхами глаза». Он — не умирающий юноша, а оплакивающий, который сам окаменевает от горя. Это Кибела, а не Аттис: та, что осталась, а не тот, кто ушёл. И финал: «Я буду один и один» — воскресения не будет. Кибела в мифе вернула Аттиса к жизни. Ганин — не может. Но он пойдет в пространство города спасать друга - и погибнет сам.
Стих. 5 — надмогильный плач. «В поле безлюдно. Я в поле один». Пустое поле — это место после похорон, когда все ушли и причитающий остался один. «От Севера встал Исполин» — с Севера (родина Ганина, его архетипическая прародина) встаёт некто — но не спаситель. «Вытекла мутная синяя мгла» — вместо света, вместо возрождения — муть. Плач завершён. Возрождения нет. Оплаканный не вернулся. Показать меньше