Учитель. Реквием

ПАМЯТИ ПРОФЕССОРА К.Г.ИСУПОВА       
                1.
Связку хилых гвоздик на гроб его положить? Нет!
Хризантемы. Пусть дорого.
Бесстыдство торговли плюс флегматичная дама,
Что явилась за ним при июльских лучах -
Итог-то каков?

Говорят вокруг: «Спокойствие! Пост! Автаркия!»
О, автаркия! Из лекции слово!
Я впервые узнал его смысл от него.
Не о таких ли днях
Молчали мудрейшие греки,
Молчали пиры диалогов?
Не убивался Сократ, был трезвенник духа.
Убили Сократа.

А он, современник тления,
Позволил узреть ещё:
Космос Флоренского,
Свидания Соловьёва,
Блока болезни –
Много, ох, много!

А нынче вот что:
Храм для страдающих алкоголизмом,
Построен в начале прошлого века
На деньги самих алкоголиков.
Под боком – вокзал.
Я прибыл чуть раньше – кого?
                Чего?
Весёлая машинка о тёмных стёклах
Уже прикатила: ритуальные, мол, услуги.
«Стоп, раб. Что же здесь нового?
Ну, умирают люди. Особенно если под восемьдесят.
Или не знал до сих пор?
Сам тоже умрёшь – позже, раньше – Бог весть.
И ждёт тебя тот же транспорт,
И батюшка с хором, и…» Да.
То не мысль, а пылинка была
Слабого детства,
Малый атом, монада, летевшая вверх:
А что как не будет ни этой машинки,
Ни гроба, ни хора, и скажут:
«Он жив! И ещё поживёт. Идите домой».

Он жив! Так надеялся батюшка,
Так и я скажу: с надеждой на небо идём!
А здесь – что осталось?
Прикоснуться к руке
И почувствовать:
Руки уже нет.
Всё, что есть – всё отныне не здесь.
Всё, чем был он – всё будет.
       
                2.
Балтийский вокзал.
                Тщета – уехать от крышки
Закрытого гроба. Но нужно уехать.
Бесноватая баба
                при входе, орёт.
С ней трое здоровых бездельников,
Называется это – «досмотр пассажиров».
Понимаю, не бал. Не жрать же собрался на танцах.
Просветить мне карманы,
                выхватить чёрным лучом
Каждую букву блокнота, каждое слово моё –
Иначе сожгут целиком. Таким,
Был голос её – «убью, уже убиваю!».
Бабе в ответ нахамил я, вопила вдогонку.
Но дальше куда?

Где очнусь теперь: Мшинская, Мариенбург?
Что мне за дело – прикончила баба меня,
Ни импульсов, ни движений,
Куда-то меня, бесчувственного, везут –
Не на Колтушские ли высоты,
Где Красная Горка с крестами?
Наверное, он уже там,
И земля низвергается с неба на гроб,
И скульптор склепа
Молоточком небесным стучит.

Я ли это в вагоне?
Кто та женщина в чёрном –
Смерть? Или в трауре вечном вдова?
Нет, это просто её
Форма одежды. Возможно, чеченка.
Я, василеостровец,
Мог бы ходить так всю жизнь.
Зачем? Не пора ли заметить вверху
Движение лайнеров? Вот ведь, живые!
Минут через восемь каждый из них приземлится.
Вдруг просыпаюсь: я в Нижнем саду!
Как я пролез без билета, минуя охрану?!
Финский залив, «метеоры» для миллионеров,
Толпы приезжих: Самсон,
                Каскад,
                золото брызг!
К чему мне фонтаны сейчас? Как попал я сюда?
Девочка в белом. Лет десять.
Так это и есть моя дочь,
Которая не родилась, никогда не родится?

Хватит. Обратно.
Ни трёх секунд на скамейках.
Прошёл километров пятнадцать.
В залив не упал,
В фонтан сам себя не бросил,
На станции Петергоф Новый
                столбом стоял.

Конечно, его уже похоронили,
Пока я шлялся.
                3.
Какое несчастье – из лета ушёл он,
А за ним – ни учеников, ни «школы»,
Ни даже «теней великого человека»,
Вот я – пустота, отчаянья чушь!
Какое несчастье – книг его не читать,
Лекций не чтить,
Да и в остальном –
Целую жизнь бродить вокруг собственных душ кругами,

Какое несчастье – быть дураками.