чудские страдания. часть двенадцатая. крестины

     Церковь стояла на краю деревни, у самого спуска к озеру. Старая, срубленная из толстых сосновых брёвен, с низкой звонницей и почерневшей от дождя крышей. Купола — деревянные, крытые лемехом (осиновыми дощечками), и в сером утреннем свете они казались серебряными. Внутри — тесно, сумрачно, тепло. Пахло воском, ладаном, старым деревом. Иконы — тёмные, в окладах, с лампадами, что теплились днём и ночью. Свечи — тонкие, жёлтые, потрескивали, роняли воск на пол.

     Поп — отец Симеон — был старый, грузный, с одышкой. Он не любил непорядка и незаконных детей. Крестить младенца, рождённого вне брака, было для него делом неприятным. Но Игнатий Судак договорился — привёз мешок муки, бочонок мёда и полтину серебром. Поп пыхтел, ворчал, но согласился.

    Кума искали долго. По обычаю, кумом должен был быть мужчина — родственник или друг, а кумой — женщина. Но для незаконного ребёнка найти крёстных было трудно: никто не хотел брать на себя ответственность и грех. Игнатий Судак согласился быть кумом — не из любви к Онисиму, а потому, что уважал его как работника и жалел по-человечески.

     Куму нашли в ближней деревне — Дарьину подругу по имени Ульяна, которая вышла замуж и переехала туда. Ульяна была женщиной доброй, простой, с шестью своими детьми. Она не побоялась — приехала, привезла крестильную рубашечку, полотенце и свечу.

    Обряд был простым и строгим, как всё в те времена. Младенца несли в церковь на руках — не в зыбке, не в одеяле, а на холсте, чтобы не было гордыни. Онисим держал сына сам — бережно, как драгоценность. Он смотрел на него не отрываясь — на маленькое лицо, на тёмные волосы, на серые глаза, что уже смотрели осмысленно.

     Отец Симеон читал молитвы — долго, монотонно, на церковнославянском, которого никто не понимал, но все слушали. Потом дунул на младенца, перекрестил, помазал елеем. Потом погрузил его в купель — трижды, во имя Отца, Сына и Святого Духа. Малыш закричал — громко, обиженно, как кричат все дети. Но Онисим улыбнулся — впервые за много дней. Потому что крик — это жизнь.

      Потом надели крест — медный, простой, на верёвочке. Потом обтерли холстом. Потом кум и кума взяли его на руки — по очереди, — и обнесли вокруг купели. Потом поп дал имя:

— Василий.

     Онисим держал сына и думал о Марьяне. Мысленно говорил с ней:

— Прости меня. Прости, что не уберёг. Прости, что загубил тебя понапрасну. Ты говорила — вода мутится. А я не слушал. Я думал — любовь. А вышло — смерть. Прости...

     Он смотрел на сына и видел в нём её — глаза, губы, лоб. И знал: она жива. В этом мальчике. В его крови. В его дыхании.

     Дарья стояла рядом. Молча. С Терентием за руку. Смотрела, как крестят сына той женщины. И не чувствовала ни злости, ни ревности. Только усталость. И что-то ещё — тёплое, глухое, как материнское.

Когда Онисим вышел из церкви с младенцем на руках, Дарья подошла к нему. Взяла его за руку. И сказала — тихо, просто:

— Пора, Онисим. Пора жить. Сын растёт. Терентий ждёт. Корова не доена. Пора.

    Он посмотрел на неё — долго, внимательно. Как будто впервые увидел. И понял: она права. Жизнь продолжается. Сын родился. Его надо крестить, растить, кормить. Надо быть сильным. Надо оберегать их всех — Дарью, Терентия, Василия. От проблем, от невзгод, от злых языков. От всего.

      Он кивнул. Медленно. Твёрдо. И пошёл домой — топить печь, чинить сети, жить. Потому что Марьяна — там. А здесь — его сын. И это — важнее всего.