Записки старосты

Утро первого дня.
Они пришли в нашу деревню с востока. Нас успели предупредить, но не все успели уйти.

Господи милостивый, сохрани!

Ефимию, Лексееву дочь, которой весной исполнилось всего четырнадцать лет, и её мать они увели с собой. Их было пятеро, как я узнал потом. Через три часа Ефимия бежала так быстро, как никогда в жизни, и бросилась в реку. На пути до обрыва мы нашли на земле крупные пятна крови. У неё была маленькая сестрёнка и брат, такие же смешливые и косоглазые.

Мать успела ударить одного из этих шакалов по голове, увидев, что случилось с дочерью. Её придушили. Тело выкинули на улицу. Пару раз плюнули.

Отче наш, не оставь в нужде сирых и обездоленных!

Дети успели спрятаться в лесу, и где они сейчас — не знаю. Может, добежали до старой хижины. Лес большой. Они маленькие. Но мы, те, кто ещё останется жив, будем стараться отыскать их.

Я стоял и смотрел. Мне приказали. Видимо, им для чего-то нужен был староста. Для чего — бесполезно и спрашивать.

Но я знал этих людей с младенчества и не смог спасти.

Господи. Господи.

День первого дня.
Им стало скучно.

Марка, старого одноногого ветерана, вывели на поединок. Ему не дали оружия. Тело его изрубили, а голову водрузили на кол.

До самого последнего вздоха он пытался ползти на животе к этим зверям. Те лишь смеялись над ним, а некоторые пинали в спину. Марк не сдавался. Не мог иначе. Он ведь клятву давал защищать невинных. Сам рассказывал мне.

Вечер первого дня.
Они согнали стариков в амбар. Подожгли. Сидели, смотрели на пожарище и что-то горланили. Крики стихли через четверть часа.

Из амбара перед этим они вынесли все припасы, заготовленные на зиму. Все тайники были разворованы. С женщин срывали даже медные украшения. Не побрезговали и домашней утварью. Посуду, ткань — почти всё, что можно было унести, — забрали. Угнали скот — главную нашу ценность. Всех коров и коз. Собак истребили.

Весной будет нечего сеять. Деревня обречена на голодную смерть.

Ночь первого дня.
Они ушли, оставив нас разграбленными. Слава тебе, Господи, Отец всемогущий!

Мы живы.

Я сижу на пепелище, оставшемся от амбара. От него смердит за версту; не перебивает его даже густой еловый запах. Но я не могу отойти. Сижу и пишу. Чтобы помнить.

Чтобы не забыть.

Копоть противно забивает нос, оседает на языке. Одежда прокоптилась, пахнет гарью, хоть я и не прикасался к огню. Летает чёрная сажа, налипая на лицо, тело и всё вокруг.

Оставшиеся угли слабо тлеют. Надо затушить их, пока они не перекинулись на сухую траву и не сожгли оставшиеся дома. Поднимаю руки — они сразу же опускаются. Трясутся.

Надо, а я не могу.

Нет сил жить.

Отче, за что Ты помиловал старика, который одной ногой уже в могиле? Почему не спас их? Господи, прости за богохульство, но я не понимаю.

Иду в дом с мыслями, что завтра надо сосчитать убитых. И хоть как-то навести порядок. Я нужен людям. Может, всё обойдётся.

Утро второго дня.
Голова болит после недолгого сна. Не могу спокойно спать. Вместо привычного запаха морозной травы до сих пор чувствую другой. Он, кажется, въелся под кожу. Хочется блевать — но нечем. За прошедшие сутки не выпил ни капли воды, не съел ни крошки хлеба.

Кутаюсь в тулуп и выхожу на улицу. Слышу завывание женщин. Тридцать тел защитников лежат у околицы, все с ужасными ранами. У кого-то нет половины лица, у кого-то — живота. Над ними начинают летать первые мухи. Надо похоронить тела по-человечьи и отпеть, но церковь слишком далеко. До неё не добраться.

Не хватает рук. Придётся заставить самых сильных женщин. Иначе помрём мы не от голода, а от заразы.

Попросил о помощи. Семеро самых стойких копают общую яму, но и их силы не вечны. Они храбрятся, и всё равно срываются на тихий плач. Понимаю их, но ничего не могу с этим сделать. Простите, бабоньки! Простите, если сможете!

День второго дня.
Пересчитываю провизию. Не всё так плохо. Но надежды мало. Да, недавно собрали последний урожай, который и расхитили налётчики. Но, может, что-то удалось сохранить.

Ничего, выпутаемся! И не из такого выпутывались!

Попрошу людей вынести все запасы, оставшиеся нетронутыми, на общий стол. Может, и получится что-то придумать.

Вечер второго дня.
Не получится. Я ясно это понял, когда увидел всё, что смогли собрать. Женщины оторвали от груди последнее, что могли отдать. Совсем немного чёрствых сухарей, завёрнутых в засаленные мешочки.
Приданое дочерей, которое уже никогда не понадобится. Семейные драгоценности: позеленевший крестик на чёрной верёвочке, изъеденную молью шаль и три маленьких шёлковых отреза. На удивление, совсем новые.

Когда спросил, теперь уже вдова потупила глаза и прошептала, что муж привёз подарок из города. Буквально в прошлом месяце. 

Ничего не сказал. Не нашлось бы таких слов. Да и не нужны были. Сжал её руку и поблагодарил. Ушла она в слезах.

Ночь второго дня.
Сменил одежду. В этой невозможно ходить. Всё напоминает о вчерашнем. Не знаю, что с ней делать. То ли отстирать, то ли сжечь. Умом понимаю, что нужно хранить каждую мелочь, но что-то внутри упорно сопротивляется и кривится в отвращении. Эта рубаха слишком много повидала, чтобы и дальше использовать её.

Думаю, что делать завтра. Надо отрядить женщин на рыбную ловлю. Благо река богатая. И нужно найти детей. Непременно. Сегодня было некогда. Утром этим и займусь.

Утро третьего дня.
Опять спал недолго. Снилось что-то тёмное, тянущее ко мне руки с острыми когтями.

Занялся делом. Попросил двух женщин, чьи мужья были рыбаками, разобраться с продовольствием. Согласились. Им нужно было какое-то занятие, нужно было почувствовать себя нужными.

Зашёл в дом. Взял последние собственные припасы — горсть сухарей, подбитые яблоки и полупрозрачную полоску вяленого мяса. Набрал воды в бурдюк и пошёл к лесу в надежде найти детей.

Следы уже были едва видны: где-то они обрывались, а где-то чередовались с новыми животными отпечатками. Я не останавливался. Путь привёл меня к маленькой хижинке. Осторожно открыв полусгнившую дверь, я вошёл. И увидел.

Я не успел.

Два тела, сбившихся в один комок, лежали у худой стены, от которой нещадно сквозило. Мальчик, старший, укрывал руками девочку, а она прижималась к нему всем своим существом. Одежда их заледенела. Волосы и ресницы покрылись инеем.

Опускаюсь перед ними на колени и коротко читаю молитву. Закончив, встаю и иду к выходу. Ноги не держат. Не оборачиваюсь.

Не могу.

Успокаиваю себя тем, что сейчас надо думать о живых, а не о мёртвых. Но лица их не выходят из головы, а кулак предательски не разжимается.

День третьего дня.
Пришёл обратно. Как оказалось, улов скуден. Восемь костлявых рыбёшек на всех оставшихся. Варим суп и ещё кипящим запихиваем ложками в рот, даже не думаем, что можем обжечься. Полупустая похлёбка кажется великим счастьем. Раздаю всем по сухарю из мешочка и осознаю, что самому не досталось. Взгляды обращаются ко мне.

Улыбаюсь. Говорю, что зубы уже не способны разгрызть что-то твёрдое. Они нехотя кивают и продолжают есть.

Когда заканчиваем, расходимся по домам. Но двор за двором начинают доноситься тихие всхлипы.

Закрываю уши и глаза. Становится хуже, как будто снова очутился утром первого дня.

Вечер третьего дня.

Какое-то чувство преследует весь день. То ли тревога, то ли вина, то ли стыд. Может, всё вместе. Хожу по дому, чтобы успокоить мысли. Не помогает.

Сажусь за бумагу, пишу, чтобы навсегда отпечатать в памяти события прошлых дней.

Отче, прости мои грехи, ибо я искренне верую! Если ты слышишь — помоги. Если нет — я не знаю, зачем я ещё дышу.

Силою Твоею!
Аминь.

Ночь третьего дня.
Они вернулись!

Дописываю в спешке. Если останусь жив — сожгу и развею по ветру. Если нет — значит нет. Может, кто найдёт эти записи. А может, и нет. Но знайте, я пыта...

23.09.2026