Лилии костей

Слушай, ибо сказано: прежде чем глина узнает гончара, она уже помнит огонь. Ибо сама глина есть огонь, остывший до формы. Так и всякая плоть, прежде чем явится в мир, уже несёт в себе весть собственной гибели, и весть эта сладка, как мёд.
Три ступени стоят на пути, и каждая — это все три сразу. Страх — он же любовь, обращённая лицом к бездне. Любовь — она же знание, растворяющее познающего в познаваемом. Знание — оно же страх, ибо увидевший Единое более не в состоянии отвести взор. И каждая из трёх дробится надвое, как зерно, брошенное в жернова: одна половина — неподвижность, другая — рывок. Отречение и усилие. Покой в руке Творящего и бросок в гущу Его пламени. И не скажешь, которая из половин ближе к сердцу, ибо сердце здесь — не орган, а точка, в которой сходятся все спицы колеса, и колесо вращается, а точка стоит.
Был я прежде формы — без образа, как вода до того, как река примет имя. Не знал ни солнца, ни луны, ни имён их. Ибо имя есть уже граница, а я был безграничен той безграничностью, которая не ведает себя. Океан не знает, что он океан, покуда капля не отделится и не спросит: кто я? Но отделившись, капля остаётся океаном: расстояние не отменяет принадлежности к воде. Нет делений в Том, Кто есть. Есть лишь Единое неделимое, воображающее мириады жаждущих.
И вот — бросок. Не рождение, но бросок: как бросают камень в стоячую заводь, и камень летит — и вот уже круги по воде.
Воды вносят тебя в утробу — как река принимает малый приток. Входишь не хозяином, но родичем: племянник Памяти, бывшей прежде имён, сестра Источника, узел, где обрывается цепь начал.
Ты ещё не зачат, а уже различаешь свет и тьму: различение вписано в тебя раньше глаз.
Ветер, гонящий по будущим жилам весть воплощения, уже влюблён в сестру твою, которой ещё нет, — в тело, ещё не сотканное. Любовь к несуществующему сгущает плоть.
И ты прорастаешь — тяжело, как свинцовое зерно в чернозёме. Не твои руки бросили. Его воля, Его сон. Ты — плод Его сновидения: в этом тяжесть плоти и её благодать.
Трижды повторяется закон: высшее содержит низшее, низшее предвосхищает высшее. Просьба о прощении — это страх, ещё не ставший любовью. Благословение — это любовь, ещё не ставшая знанием. Свидетельство — это знание, в котором страх и любовь уже сгорели, как сгорает воск, оставляя лишь свет. И свет этот не отменяет воска. Свет есть воск, доведённый до предела собственной природы.
Но вот в чём беда смертного: просят прощения — и получают. А получив, помнят не прощение, а вину. Вину лелеют, как садовник лелеет ядовитый росток, — и росток цветёт и снова просит топора. И снова прощают. И снова помнят не руку прощающую, а рану. Ибо забыть себя — труднее, чем завоевать луну. Можно водрузить знамя на мёртвый камень неба,  прокричать: моё! — и другой прокричит то же с другой стороны, и будут воевать здесь, на земле, за обладание тем, что там, в пустоте. А пришедший туда — найдёт лишь себя. Непреображённого. Того же. С тем же кулаком, только в перчатке из нового сплава. Прежде били дубиной, потом копьём, потом ядром, а ныне — лучом, летящим за тысячу вёрст. Кулак тот же. Агрессия та же. Меняется оболочка — ядро остаётся.
Ибо превосходство над другим не меняет побеждающего. Чем больше завоеваний, тем крепче уверенность: нет иного бога, кроме моей силы. И сила эта — клетка, выстроенная из собственных костей.
А когда ум говорит: есть Нечто — иди к Нему, взгляни Ему в лицо, — тогда начинается забывание себя. Оно приходит, как сон к тому, кто перестал считать овец. И тогда прощение становится не подвигом, а воздухом. Прощаешь всех — и забываешь, что простил. И тогда находишь Того, Кто простил тебя прежде твоего рождения.
Есть Женственность, не знающая мужа, и в Ней — все пророки, все вести, все ещё не произнесённые слова. Она — молитвенная ниша, обращённая к Востоку. И Восток этот — не сторона света, а направление души, обратившейся к собственному источнику. Она питается без счёта, ибо счёт Ей не нужен. Она — Искренность как таковая, полное совпадение с Истиной, без усилия, без зазора, без воли. 
И Она рождает не отдельного пророка, а пророчество как таковое, целиком, в первозданной силе. И имя Ей — Чистота, но чистота не как отсутствие, а как полнота, в которой ничто лишнее не удержится.
И Песнь. О, Песнь, которую я пью, как в детстве пьют молоко, не ведая вкуса! Ты слетела, когда дух ещё томился во мгле, — и тусклый плен растаял, как иней на рассвете. Не усилием воли — одним касанием крыла. И я воскрес к бытию свободному и поднял лик, и лик был юн. Ибо всякая подлинная свобода есть юность, а всякое рабство — старость, даже в теле младенца.
Всё это — и страх, и любовь, и знание, и бросок в плоть, и забывание вины, и Песнь, и Женственность, и Океан — есть одно. Единое, воображающее себя многим ради собственной радости. И радость эта — не в том, что Единое становится многим, а в том, что многое, став многим, жаждет вернуться. Капля не возвращается в океан — она всегда была в нём. Но теперь она знает, что была. И знание это сладко, как мёд, как первая весть зимы — снежок, кинутый в лицо тому, кто ещё не зачат, но уже смеётся.
Слышишь? Это не колокол. Это не гонг. Это сама плоть поёт.
Лилии костей раскрываются — тихо, одна за другой — и являют записанное в тебе до начала начал. Шифр становится костью, кость — словом, слово — плотью.
И шифр этот прост: ты был, ты есть, ты будешь — и всё это одновременно, как три ступени, которые суть одна ступень, как три слова, которые суть одно Слово, произнесённое однажды и не смолкающее вовеки.