Косоокая луна

   Он с утра повёл выгуливать свои мысли, ещё не отяжелевшие от крадущегося абстинентного синдрома, и они резвились в голове как засидевшийся пёс. Скудные воспоминания о прошедшей ночи прыгали внутри черепной коробки на волне остаточной эйфории, но через некоторое время они стали сумбурны и отрывисты, перескакивали с одного острова логики на другой, но никак не цеплялись за крепкую землю рассудка, как и его ноги за асфальт тротуара, едва поспевающие за ними. Они, почуяв слабость хозяина, взяли в карьер.  Их поводок был длинен, сильно натянут и ноги послушно следовали за ним по лестничной клетке подъезда, потом по асфальтовой дорожке, подчиняясь теперь уже доминантной, подчинившей себе все остальные, мысли. И вот уже эта крепкая лента трётся об угол здания поворачивает к винному магазину. Узкий тротуар ведёт в серое пространство закоулка. Он шёл скорым шагом, но колена водосточных труб ставили подножки и он, чертыхаясь и чуть не падая, попеременно, то на одну, то на другую ногу надевал спадавшие разномастные домашние тапки. А потом и вовсе бросил их около входа в подвал бывшей пивной, а ещё раньше склад какого-то купца, которую теперь приспособили под алкомаркет «Красное и белое». Дверь сильно хлопнула за спиной зашедшего, так что продавщица резко подалась в сторону подсобки.
-Илоночка, не бойся, это я Эразм Ротеддамский пришёл всего лишь с мирной проповедью.
-Эрик, черт тебя возьми, артист ты недоношенный. Опять пил всю ночь?
-Нет Илоночка, лил божественный напиток на засыхающую душу, чтобы ростки новых произведений пробились через корку тщеславия и истинно зацвели на моих полотнах.
-Чем ты мне нравишься, так это самокритичностью. Что опять не выходит "каменный цветок»?
-Выходит, Илоночка, но только не хватает красок для вдохновения.
-Заходи выбор большой,- она обвела взглядом полки с бутылками. -Вот красное, розовое белое…
-Мне бы коньячного цвета.
Она скосила глаза на его нескладную фигуру с недоверием. Эрик поймал её сомневающийся взгляд.
- Я сказочно одаренный. Поверь мне.
-Ну это не новость. Об этом вся округа знает. Расплатиться то сможешь?
-Я про другое. Меня вчера щедро
 одарили заказчики и хлопнул по месту где должен быть карман рубашки,- и тут он немного смутился. - Черт, я же клал в карман деньги и где карман!?
   Илона вывернула полу рубахи, оголяя не слишком широкую грудь, на лицевую сторону и вытащила деньги из нагрудного кармана.
-От женщин ничего не спрячешь,- с деланным сожалением произнёс он.
-Переодень рубаху, ты же надел её наизнанку.
-Нет, Илоночка, ты же знаешь, кожа у художника тонкая, едва прикрывает душу, и рубцы грубой рубахи могут повредить её.
-Кожу?
-Конечно же душу. Кожу уже давно содрали фискальные органы. Не успевает новая нарастать.
-Почему ты опять босиком, ты же только позавчера заходил в новых туфлях.
-Как я могу входить в святое место в грязных башмаках, ведь вчера лил дождь.
   Эрик тут же у прилавка, не смотря на протесты женщины и её сетования на всевидящие камеры, глотнул из горлышка. Оглянулся вокруг. Посетителей не было.
-Мадонна, я давно мечтал написать ваш портрет, каюсь, попусту тратил время на недостойных особ. Твой лик обязан остаться в веках, - он немного подумал, оглянулся ещё раз на полки и произнёс. - Или хотя бы на этом прилавке.
  Он тут резким движением открыл банку с зелёным горошком, сделал глоток из бутылки запив его рассолом из банки и резкими движениями начал давить рассыпанные по белому прилавку горошины, затем пошёл в дело кетчуп и ещё какой-то соус, полетела в сторону упаковка от нарезки колбасы, зелёные виноградины и хрустящие картофельные чипсы довершили образ. Продавщица потеряла дар речи от небывалой наглости пришельца и от его феерических жестов.
-Что ты стоишь? Фиксируй пока не раскисло. Истина рожается в момент творения, - крикнул Эрик за секунду до окончания портрета, довольно точно отражающего облик героини.
   Он уже сделал ещё один глоток и потянулся было за кружком колбасы изображающим на портрете ухо, чуть прикрытое россыпью надломленных чипсов так похожих на светлые кудряшки Илоны. Она спохватилась и вынула из кармана смартфон. Эрик отдёрнул руку от вожделенной детали портрета и выжимая остатки кетчупа, сделал свою подпись.
-Теперь всё. Ну я пошел,- он пододвинул изрядную сумму сдачи в сторону Илоны.
-Артист,-улыбаясь произнесла Илона. - Спасибо.
Он вдруг резко повернулся, сделал ещё небольшой глоток из бутылки и протянул руку к портрету.
-А за ушко я тебя всё-таки укушу.

  Комната, грязная, немного мрачная и похожая больше на притон, встретила Эрика распростертой дверью и втянула в свое нутро, пахнущее красками, растворителями и всеми теми миазмами характерными для мастерской художника, едва переносимыми щепетильными особами. В ней он неожиданно увидел вчерашнего собутыльника, стоящего в ступоре перед стеной, и уставившегося на неё. В одной руке которого дымила зажжённая сигарета другой он безуспешно пытался схватиться за написанную ручку оконной рамы, чтобы открыть несуществующие окно. Надо сказать, что в комнате это было единственное реалистично выполненное изображение, задрапированное настоящими шторами. В карнизный элемент были вмонтированы светодиоды, при помощи которых формировалась иллюзия света за окном. Эрик пытался вспомнить как он здесь оказался и имя этого пожилого человека, но вырванный напрочь огнём возлияний мозг, витающий по самой высокой орбите над головой и никак не мог получить сигнал из ЦУПа и команду на приземление. Он только помнил, что вчера совместно с этим товарищем, встретившимся в скверике около реки, актёром кажется, послал свою разжиженную субстанцию в полет произнеся сакраментальную фразу "поехали", когда выпил из пластикового стаканчика приличную дозу вина. Он потоптался и видя тщетные потуги артиста открыть окно повернул его ровно на пол-оборота и подтолкнуть его в комнату, весьма отдалённо напоминающую кухню. Скинул на стол несколько банок, рамку с холстом с начальным наброском и открыл окно. Лучи солнца живописали двух едва знакомых друг другу мужчин, стоящих среди помещения полного разнокалиберной посуды, немытых фаянсовых чашек раковине, вперемешку с брошенной туда же грудой взъерошенных кистей. Они явились представителями тёмных сил в этих потоках живоносной энергии, изъявляющих всю борьбу света и тени в симбиозе с цветом, и были похожи на эти кисти: в пятнах и подтеках на лицах от утренних проявлений похмелья.
-Ну ты и фокусник, - вместо приветствия произнёс актёр.
-Тебя как зовут? - спросил задумчиво Эрик.
-Афанасий, - совершенно не смущаясь забывчивости художника напомнил он свое имя.
- Слушай Эрик, а где у тебя туалет, я заблудился.
-Заблудился. Странно,- удивляясь видимо тому, как тут можно заблудиться пусть в большой, но однокомнатной квартире.
Эрик глазами показал неприметную дверь почти напротив кухни, на которой была приколочена табличка " Purgatorium" *. Афанасий похоже освоил только первую часть слова, ибо по его следующему движению читалось сомнение о необходимости посещения этого заведения. Но острые физиологические потребности вынудили открыть дверь.
-Эрик, я ещё никогда не был в такой противоречивой ситуации, - произнёс Афанасий, появившись в дверном проеме с округлёнными глазами. - Как соотносится вот этот бедлам там и стерильная чистота здесь?
Он обвел жестом руки комнату, заваленную картинами, какими-то странными обломками керамики, мольбертами и прочим хламом и сияющий ослепительной белизной кафель и приборы ванной.
-Ничего тут странного нет. Это же чистилище, здесь грехи наши сливаются во внеземную канализацию.
Ухмылка на лице Эрика сигнализировала о том, что его мозг вполне себе вернулся назад и плотно прилип к стенам черепной коробки.
-Вот ты же вчера был вполне респектабельным, человеком, а что я вижу сегодня? Мы никогда не знаем какими мы предстанем в следующий момент.
-Да, -только и смог выдавить из себя актёр.
-Глотни, - Эрик протянул Афанасию бутылку.
   Он заметно качнулся, подымая вверх бутылку и сразу после глотка стал заметно обмякать, но в глазах его появился розоватый блеск.
-Слушай Эрик, почему ты не можешь как все, организовывать выставки, и прочие тусовки с художниками, - наверно, ещё находясь на волне воспоминаний ночного разговора, спросил Афанасий.
-А зачем, меня и так все знают. А что до них, так они не настоящие художники. Художник нынче измельчал. Всего боится. Они вальяжно размазывают ложь на своих полотнах, так ловко, что не сразу и заметишь. А истинное произведение рождается в момент возникновения мысли, как искра, и тут уж успевай хватай мгновение, ибо эти короткие откровения, которыми был удивлён мозг, скоротечны и расположены к измене.  Рассудок своей лестью развращает их.
-А как же произведения великих, старых художников, они же иногда создавались годами и большим трудом?
-Это просто доведенная до совершенства технология. Но признаюсь честно, если и есть чему поучиться, так это только у них, например, у Винчи или Босха.
-Но у тебя же, как я посмотрю, везде пасквили на людей,- Афанасий обвёл глазами галерею портретных изображений. - Поэтому- то, наверно, их и не взяли заказчики.
-Зачем же пасквили? Например, ты же сейчас не видишь, а только чувствуешь, и не можешь точно определить свое состояние. Так вот я иногда являюсь нелицеприятным зеркалом для людей, и как говорится, на него "неча пенять, коли рожа крива".
   Афанасий машинально порыскал глазами по комнате в поисках зеркала, сделал непроизвольное движение в сторону «чистилища», но вспомнил, что и там его нет.
-Ты знаешь зачем ко мне приходили все эти люди? Чтобы увидеть свою жизнь, но увидели свою судьбу. И им было неприятно переступать эту неприметную между этими категориями черту.
-А может ты ошибаешься. Много на себя берёшь, сумасшедший. Это только в воле всевышнего знать пути человечьи.
-Неудивительное определение. Вот именно. Нужно быть немного сумасшедшим, чтобы написать стоящее произведение.
-Что ты пыжишься, время героев прошло. Ты же идёшь по стезе бывших, повторяя их выходки и при этом юродствуешь, хотя бы в названии отхожего места,-почти патетически воскликнул Афанасий.
- Я такой какой есть и за это меня любят люди, а ты артист, непонятный человек, ты играешь роли. Себе не принадлежишь. 
-Но ты же сгинешь, исповедуя такой стиль жизни. Не уверен, что господь может всё простить.
-Сгину непременно, у нас равные шансы на смерть, а на память потомков я могу с большей уверенностью рассчитывать, чем многие. Иные получают признание при жизни и счастливы этим, пусть и коротко, другие после смерти, но долго и серо проживают свою жизнь.
-Почему? - не очень уверенно и не в лад возразил Афанасий, не совсем понимая сути сказанного.
-Потому, что эпитафии слишком коротки и за ними едва видно жизнь человека. А на полноценную биографию, выбитую на скрижалях, мало кто может рассчитывать.
-Ой, мне надо на репетицию, - вдруг вспомнил Афанасий, взглянув в окно на разгорающийся погожий день, и справедливо полагая, что диалог слишком обременительный для восприятия на тяжёлую голову, может затянуться.
-Садись, зачем тебе репетиция? – Эрик многозначительно замолчал, затем резко смахнул со стола на пол хлам и поставил на стол бутылку и два стакана. – Может просто продолжим жить?
Небольшой протест был подавлен волевым жестом художника и очередным разлитием напитка.
-Вот скажи, Афанасий, тебе самому приятно играть Акакия Акакиевича или, как его там, Плюшкина? Не противно изображать трясущегося над куском материи или треснутой чашкой человека?  И зачем нам слышать вечно извиняющийся голос Гоголя. Так, мол, живём. А после что? Безысходность? Но есть же у него герой-Тарас Бульба.
-Э-э-э, - набирая воздух в лёгкие произнёс Афанасий, плохо переваривая в мозгу сказанное собеседником.
-Ты хочешь возразить? - Эрик вперился тяжёлым взглядом в артиста.
-Так это же у меня роль, образ, не сам человек. Её играть надо. Кто-то должен,- с неуверенностью в голосе опять возразил Афанасий.
-Вот именно в нашем мире всякий кому-то должен и все играют какие-нибудь роли. Каждый придавлен какими-то обстоятельствами, законами и быть самим собой не хватает ни сил, ни времени, ни средств.
Эрик немного задумался и продолжил.
-Ты говоришь роль? Но зачем-то писатели 19 века притащили этот образ маленького человека и люди смиряются с предложенной и даже навязанной ими безысходностью, и волей-неволей примеряют к себе эти «гоголевские шинели», но так и остаются в них на всю жизнь. Так мы сами обращаемся в ничтожество, потворствуя желаниям заинтересованной в этом публики. А я не собираюсь надевать эту шинель.
-Удивляешь ты меня, Эрик, рассуждениями своими. Ну, это же классика и времена были иные и отношения.
-Что-то сейчас поменялось? Это и сейчас культивируется с тем же результатом. Суть деятельности вождей и их челяди не меняется с веками. И нет героев. Если и демонстрируют нам масс-медиа героизм, то какой-то извращённый и эгоистичный, ради собственной славы, переступающий границы морали, и пустой по содержанию. И я не хочу во всем этом участвовать.
-Но и ты же живёшь не вне законов общества, разве не так, -упрямился Афанасий.
-Нее,-возразил художник. - Я никому не должен и закон внутри меня и только ему я и следую.
-Какое в тебе гипертрофированное самомнение, ещё и сопряженное с эгоизмом. А как же общество, служение ему как творца?
-У нас разве общество-толпа, зараженная чужими чумными идеями. Кому служить? Обществу требуются лозунги, и оно подлежит пропаганде и внушению, а народу вдохновение и искусство.
-Народу?
-Да, народу. Народу, только в нем дух и мысль. Общество же потребитель чужих идей. И только из народа вырастают настоящие творцы.
-Но есть ли разница в определении практически одного и того же.
-Не криви душой, Афанасий, ты сам знаешь отличия,-возразил Эрик.
-И что же, разве общество не рождает талантливых людей?
-И да, и нет. Есть такие люди, но чаще самозванцы или кем-то назначенные на роли. Ведь у них ни слова, ни ноты нет своей, все сворованные или скопированные. Вот это и есть продукт общества, которое и водружает им на башку фальшивую корону.
-Ты хочешь сказать, что не каждый имеет право на творчество или не является творцом, например, я из интеллигентной семьи с давно устоявшимися театральными традициями.
-Возражать не стану, любой человек имеет право, но, если он не навязывает себя по факту благородного происхождения, по требованию или попустительству того же общества.
-Однако, интересный взгляд, как у луны. Сегодня она смотрит в одну сторону, через три недели косит своим глазом в другую. Ты зачастую противоречишь сам себе. Ты же совсем недавно был категоричен в своих высказываниях. Во что же ты веруешь?
-Верую? - Эрик вздрогнул, стул под ним надсадно заскрипел и как-то резко качнулся в сторону. Художник едва удержался на нем балансируя вытянутой рукой попутно смахивая со стола бутылку.
-Пустая, - нахмурился Эрик, провожая взглядом, катящуюся по полу бутылку. -Посиди тут, я схожу за эликсиром правды, ибо сказано "истина в вине". Ты же, артист, хочешь знать правду?
Афанасий, вопреки иногда наплывающим позывам, уйти из странной квартиры от не менее странного её хозяина, кивнул начинающей тяжелеть головой, вполне себе утвердительно. Эрик долго не возвращался. Артист в некотором расслаблении скользил взглядом по предметам в комнате и неожиданно наткнулся на вполне обычную вещь. Часы с изогнутой плоскостью циферблата, расположенные на стене, но в совершенно непредсказуемом месте, в узком простенке между оконным проемом и перегородкой, где обычно располагаются собранные полотна занавесок. Они висели криво, так, что сразу не разобрать какое они показывают время. Афанасий пришёл к заключению, что для человека, живущего здесь это совершенно не обязательное знание. И он, подтверждая для себя эту вдруг обретенную мысль, взмахнул утвердительно ладонью и что-то невнятно, но матерно пробормотал.
Наконец вернулся Эрик. Его неровные шаги были чётко различимы за дверью на лестничной клетке и подтверждаемы нескромным позвякиванием стеклотары в пакете с провизией. Он широко распахнул двери и раскинул в проеме отягощённые поклажей руки, давая вдоволь насладиться контуром его не складного тела и пробивающей темень прихожей лучезарной улыбкой добытчика, отвергающей в тот момент законы оптической физики.
-Ну вот и я. Извини, что долго. Встретил старого приятеля.
-Странно, что у тебя с такими своеобразными взглядами на жизнь есть товарищи.
-А что в них странного. Вполне обычные взгляды,-возразил Эрик, расставляя на столе добычу. - Так на чем мы остановились?
-На вере.
-Так вот этот приятель-таксодермист. Чучела разные делает, скелеты для школы. Философ страшный, как и пропойца изрядный. Ну, ты понимаешь-
издержки профессии.
-Однако, интересный у тебя приятель.
-Не то слово. Завещал своё тело науке. Говорит, жена закопает меня в землю с удовольствием, и никакого от этого прока. А так ещё учёным пригожусь и хлопот со мной не много, при жизни заспиртованный. Так вот насчёт веры. Он говорит, что верит в то, что человек когда-нибудь поумнеет. Чем тебе не религия с тем же несбыточным результатом?
-Ну почему же, может это когда-нибудь произойдёт.
-Нет не произойдёт, слишком много заинтересованных в обратном-вся надстройка, включая распоследних певичек, или блогеров все они создают основные мотивы поведения людей, далеко не всегда положительные.
-Да, информационная цивилизация убивает культуру, - вдруг согласился Афанасий.
-Удивительное прозрение. Ты наверно догадываешься, что культуру придумали как средство, чтобы люди не перегрызли друг другу глотки.


-В чем же наше назначенье? Нас людей искусства, -вдруг, подспудно принимая немалую правдивость слов художника, задал вопрос Афанасий.
- Все люди находятся в жестокой суете, на которую всегда находится время, но как только им предоставляется случай остановиться, то вдруг они приходят к мысли, что многое не успели, начинают понимать, что не увидели и не поняли главного в жизни. Но, увы, уже поздно, отмерянный срок кончился и все труды, заботы покрывает дым забвения.
- И все же, - настаивал Афанасий.
- В том и предназначение художника-выхватить из снующей толпы человека, заставить замереть перед немыслимым изяществом и гармонией проявлений вечно сияющей Вселенной.
-Да, бог любит творцов, ибо от плоти они дети его, - вдруг не совсем в лад, но верно заключил Афанасий.
Собеседники враз замолчали, слышно было только журчание льющейся в стаканы жидкости.
      Странным образом через некоторое время они оказались в том же скверике около реки, где и встретились накануне. На вечерней заре острые, похожие на грани кристаллов, листья кленов таяли в рубиновых сумерках. Они ещё перед исчезновением успевали расцарапать вездесущие тени, которые заползали в рукава лёгких курток, брошенных на спинку скамьи. Косоокая луна, казалось, что и она была немного пьяна, с сочувственным прищуром смотрела на давно уже захмелевших собеседников отражаясь бликами на боках бутылок, изливших до последней капли душу. Она не мешала им говорить, но каким- то образом поддерживала с ними диалог. Кораблики судьбы, случайно встретившихся людей, пока ещё качались бок о бок. Но настанет утро, и усталое от нескончаемых диалогов ночное светило проводит их во всегда не известное для них путешествие.