***

На окраине мира, где время теряет свой вес,
и пространство, как старый, изношенный плед, провисает,
я стою, наблюдая, как медленно гаснет прогресс,
и как осень листву с неохотой в кюветы бросает.
Здесь пейзаж монотонен: бетонный оскал новостроек,
да забор, что уходит в туман, как в небытие.
Человек — это сумма привычек и жалких уловок,
попытка укрыться в своей, как в скорлупке, семье.

А любовь? Это просто оптический сдвиг, искаженье,
отражение ламп в запотевшем стекле поезда.
Мы ищем в другом — как в зеркале — подтвержденье
того, что мы есть, что мы — не просто вода.
Но вода побеждает. Она заполняет подвалы,
поднимаясь к порогу, смывая следы наших ног.
Мы слишком поздно осознаем, как пространства немало
нам отпущено было под этот суровый залог.

Если вычесть из жизни то, что было лишь шумом —
разговоры ни о чем, ожидание писем, еду,
то останется холод, с которым мы стали разумным,
но абсолютно ненужным звеном в этом странном ряду.
Мир не терпит пустот. Он их заполняет дождем,
стуком капель по жести, гудком парохода вдали.
Мы, конечно, умрем. Мы, конечно, когда-то уйдем,
оставляя лишь пыль на поверхности этой земли.

И когда тишина станет гуще, чем серый ноябрь,
когда память начнет отсекать лишние имена,
ты поймешь, что единственный, верный, спасительный якорь —
это только возможность смотреть, как течет глубина.
Как пространство, лишенное нас, продолжает вращенье,
как безразличны к нам звезды, ветра и пески.
И в этом холодном, безмерном, пустом упрощенье
больше смысла, чем в криках отчаянья и от тоски.

Так что пей свой остывший, как жизнь, горький чай.
Смотри в окно, где фонарь догорает, как нерв.
Не проси ни о чем. Никого ни о чем не встречай.
В этом мире, где каждый — последний и первый —
обречен на финал, на забвенье, на тихий покой,
мы лишь тени, скользящие вдоль кирпичной стены.
И единственный способ остаться самим собой —
это стать частью той, бесконечной, ночной тишины.