От венца до креста. Война и служение. ч. 3

Взорвался мир. Четырнадцатый год
Встречал закат в багровом колыханье.
За братьев-сербов воинство встаёт,
Приняв войны суровое дыханье.

Мечтал наш Государь вернуть Босфор,
Укрыть славян всех Божьими крылами,
Но там тевтон раскинул свой шатёр,
И горя смерч повеял над полями.

Над Родиной вдруг загремел набат,
Германский фронт расставил злые сети.
И на войну пошёл простой солдат —
Рабочих и крестьян родные дети.

А на Дворцовой — море из людей,
Упав на землю, плакали, молились,
Просили чтоб средь горестных скорбей
Господняя к ним опустилась милость.

И вышел Николай на свой балкон
Пред павшим ниц расстроенным народом.
И Он благословил со всех сторон
Святую Русь под ясным небосклоном.

Изрёк Монарх священный Свой обет,
Чтоб знала Русь от края и до края:
Я мир не заключу, пока в ответ
Врагов мы не погоним, всех сметая!

«Царя храни!» — запел в слезах народ,
Кричали громогласно все «ура!».
Казалось, весь российский небосвод
Полки благословлял с того двора.

Звенели сабли, пел кавалергард,
Везли цветы к вагонам на вокзалах,
И вся страна в прощальный встав парад,
Крестилась тихо в православных храмах.

Звучал приказ: отныне — Петроград,
Без всяких бургов русское названье.
Они так переделали уклад —
Отправив всё немецкое в изгнанье.

А наша рать шла быстро на Берлин,
И воины победу добывали.
Свинцовый шквал средь западных равнин
Разил сердца, там пули бушевали.

«Забудьте титул, девочки, сейчас», —
сказала мама дочкам потихоньку.
«Ведь пробил над отчизной грозный час.
Нельзя нам время проводить без толку».

В палатах там, под громкий стон больных,
накинув скромные свои платочки,
княжны склонялись к изголовью их,
бинты накладывая и примочки.

Царица — милосердия сестра,
в халате белом, посреди страданий,
спасает раненных бойцов с утра,
смиряя боль великих испытаний.

На фронте, грохотал сплошной огонь,
Снаряды землю на осколки рвали,
Лилась потоком человечья кровь —
А в Ставке вести из окопов ждали.

Там тоже день тяжёл и очень труден,
Доклады шлют и звонят без конца.
А вот конверт, который ждал и нужен,
Лежит в руке — отрада для отца.

Вскрывал печать, читал и очень верил:
Пока Она несёт свой яркий свет,
Ещё не всё потеряно под небом,
И есть защита от пришедших бед.

Летели письма каждый день и вновь
Читал Монарх заветные страницы.
«Сокровище моё!» — моя любовь
Писала Аликс мужу из столицы.

     В этих строках — тот самый август 1914-го: минута, когда Россия ещё верила, что идёт на справедливую войну. Толпы на Дворцовой, клятва императора не заключать мир, пока враг не будет изгнан, и даже переименование Петербурга в Петроград — всё это не просто громкие слова, а настоящий порыв, искренний и по-своему величественный.
     Но в самой этой искренности уже слышится трагический отзвук: за каждым «ура», за каждым благословением и каждым цветком у вагонов — миллионы судеб, которым скоро предстоит столкнуться с изнурительными боями, снарядным голодом и усталостью. Стихотворение ловит этот переломный миг: когда страна ещё стоит в парадном строю, а история уже тихо поворачивает на дорогу потерь.
     Пока царь был в Ставке, царица писала ему каждый день. За два с половиной года — около четырёхсот писем, вдвое больше, чем за предыдущие двадцать лет брака. Она начинала их словами «Моё сокровище», «Мой родной», подписывалась «твоя старая женка». В письмах — и боль за раненых, и тоска по мужу, и тревога за детей, и советы по управлению государством, и безграничная вера в Божий промысел. «Я постоянно утром и вечером крещу и целую твою подушку — это всё, что у меня есть», — писала она.
     Царское Село, 20 ноября 1914 г.
     Любимый, дорогой Ники, я ходила в Большой дворец к тому бедному мальчику. Мне всё-таки кажется, что края этой большой раны затвердели. Сегодня утром мы присутствовали на нашей первой большой ампутации (я как всегда подавала инструмент, а Ольга вдевала нитки в иголки — была отрезана рука целиком). Потом мы все принимали раненых в маленьком госпитале. Я принимала искалеченных мужчин с ужасными ранами. Даже было страшно смотреть, насколько они изранены... У меня болит сердце за них; я не буду больше описывать подробности, это так грустно. Я им особенно сочувствую, как жена и мать. Милый мой, до свидания. Да благословит и да хранит тебя Бог. Остаюсь навсегда глубоко преданная, любящая старая женушка Аликс. Все дети тебя целуют.
     Царское Село, 2 января 1916 г.
     О, если б у меня были крылья, чтоб прилетать каждый вечер к тебе и радовать тебя моей любовью! Жажду обнять тебя, осыпать поцелуями и почувствовать, что ты мой собственный. Кто бы ни дерзал называть тебя «своим», ты всё же мой, моё родное сокровище, моя жизнь, моё солнышко, моё сердце!