Лина Костенко Берестечко. Раздел 10, стр. 91-109

МНЕ ЭТА ВЕСТЬ БЫЛА КАК ГРОМ С НЕБЕС.
Я тихо молвил, только и всего:
— Слава Богу, я дожил до падения
страшного врага своего!

Не надругаюсь и не отомщу —
что в туфлях, что такое снаряжение.
Единый Боже, да не допущу
я в сердце тёмного и злого утешения!

Серебряной иконке помолюсь.
На каменистом ложе постелюсь…

Глубокая ночь. Оконце как бельмо.
Оружейник и джура уже спят, утомились.
И рыцарь спит. Мы мирно живём.
На том свете все уже помирились.

НУ, ВОТ УЖЕ И ВРАГ МОЙ ПОМЕР.
Мне бы радоваться. Но радости и нет.
Какой-то весь я помятый теперь,
Что уже душу холодом пронизывает.

Трудна мне так минута моя каждая.
Подешевел, пора бы и почить.
В Чигирин — зачем? В Субботов — не можно.
Там каждая вещь в доме Геленой кричит.

Там всё мне страшное. Тот шлях под яворами.
Родной мне дом, что так его берёг.
Там конь тот ржёт и ржёт. Там виселица брамы*.  (ворот)
Там осквернён предательством порог.

ИЛЬ Я НА ТВЁРДОМ СПАТЬ ОТВЫК?
Иль так чего-то… Лежу, смотрю во мрак…
Душил меня под утро домовик.
Приснилось, что упал на меня потолок.

А ведьма будит меня, ведьма припадает:
— Да встань, да съешь, да выпей, хоть выругай, хоть завой!
О Боже, что же делать? Человек пропадает.
Как пил, то было лучше. Хоть видно, что живой.

СПАСИБО ВЕДЬМЕ, ЗДЕСЬ ВСЕХ НАС ОБИХОДИЛА.
Теперь ушла, и что-то нет её, как нет.
Здесь ночью пани фарфоровая ходит.
Но ведь она гостей своих принимает.

Рыжий охотник сходит с гобелена.
Тень трубочиста из камина лезет скользя.
А этой ночью приходила Гелена,
но сквозь лёд не видела меня…

ВЕДЁТ УЖЕ ДЖУРА КОНЕЙ К РЕКЕ.
Оружейник на башне крестится. Светает.
Нет ведьмы. Только ёжики.
Что-то долго ведьма в этот раз летает.

Было и раньше, в городок идёт,
обвяжет лыком постолы лохматые.
— А где ж метла? — спрашиваю. Говорит: — Э!
Самые злые из нас летают на лопате.

ЭТОЙ ВЕДЬМЕ Я МНОГО ЧЕМ ОБЯЗАН.
Я уже её не считаю за чужую.
В Польше ведьм сжигают. У нас ловят с поличным.
А я в уважении при себе держу.

Она же, собственно, ведьмой не рождена.
То ей на старость приключился дар.
С дорог войны прибилась ко мне она.
Я ей приют в Субботове и дал.

Но вот на что уж ведьма незлобива,
А и та что-то Гелену не взлюбила.
Да так уж и ездит при мне.
Всё какое-то зелье варит в котле.

И КОГДА НАД ЗАМОСТЬЕМ ПУСТИЛИ ОГНЕННОГО ЗМЕЯ,
и когда укусил головой он своего хвоста,
то сказала вещунья: — Отступайте, ибо свет зазимеет.
Не победите вы здесь. А зима упадёт толста.

А под Корсунем — нет. Там она предвещала удачу.
И под Львовом сказала: — Ты для него не меч, а щит.
Про Гелену не верил. Никогда себе не прощу.
А она уж молчала. Рукою махнёт и молчит.

НОЧЬЮ В ПУЩЕ ФИЛИН ХОХОТАЛ.
Каменный рыцарь при луне зловещий.
Мне сегодня снилось, что он встал.
Сел и сидит, с гробницы ноги свесил.

Лицо у него серое, каменное,
а зубы — будто хочет меня съесть.
Как закричит: — Твой предок убил меня!
— Вот, — говорю, — не надо было лезть.

УЖЕ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ ЧТО-ТО НЕТ ВЕДЬМЫ.
Крепость спит, и сны ее грустны.
И костокрылые летучие мыши из тьмы
над головой шуршат мне.

Звезда упала. Попискивает синица.
Пьёт ночь тишину из Большого Ковша.
Уж даже сон про волю не приснится.
такая у человека сокрушённая душа.

АХ ВОТ — ПРИШЛА. СИДИТ ПРИ КАЗАНЕ.
Сварила что-то. Рубашку залатала.
— Ты где была, в Паволочи? — Нет.
На Лысую Гору на метле летала.

Пошевелила пепел кочергою.
Притухший хворост загорелся, задымил.
— Я третий год уж езжу за тобою.
Может, пора возвращаться домой.

Это же я в колдовстве имел свою людину*,   (человека)
но и она бросит. Жаль, что не говори.
Итак, в чёрный день, в лихую свою годину
я ей сказал: — А ты поворожи.

Но только смотри, в зелье там не бабрай.
Чтобы всё было, как следует, чтоб не какая-нибудь причуда.
Ты вызови мне дух полковника Небабы.
Правдивый был казак, не соврет и оттуда.

ТОГДА ОНА ВЗЯЛАСЬ ЗАГОВАРИВАТЬ
на шкуре козла и чёрного телёнка —
с горы Осиянской травы святоянской,
на чёрные корни, горовые камни —
приготовила своё варение —
толчёное зелье, сушение и взвары,
какие-то настои и ведьмовские чары.

Итак, смешавши эти все декохты*,
приступила к своим колдовским действиям:
— Во имя отца и сына, и того, кто
внушил дитя пренепорочной Деве.

Пошла по кругу, как в соломорезке конь:
— Казак Небаба, объявись, аминь!

И ТУТ ПОШЁЛ КАКОЙ-ТО В ПОЛЕ ЗВУК.
В котле заклокотали пузыри.
И дух явился, без обеих рук
аж было нечем разжечь трубки.

Вот почему тебя, сердечного, убито!
Уж нечем было драться, орёл наш…
Стоит Небаба, тусклый, как сквозь сито.
На шее медный крестик-лебердаш.

Через него дважды пролетел кожан,
вокруг всё что-то мигало и кадилось.
И Дух сказал: — Великий муж Богдан.
Но а спасти край свой не судилось.

Ещё два раза он задаст им хлости*
Ещё напоследок саблею смальнёт.
И чтобы навек избавиться от Егомости,
царю, неосторожный, присягнёт.

Свое гетманство славное посрамит,
сведет надолго с доброй тропы.
— А что ж Богун? — Он саблю переломит,
об землю брякнет и мелькнет в степи.

И будет город называться Переяслав.
И будут плуг переть гречкосеи.
И три звезды будут смотреть в ясли.
И Украина будет ждать Мессии.

Не раз восстанет, но всуе, всуе!
Чернильную ложь породит каламар.
Всех обманет, вольности упразднит,
задавит всё подшитый лисом царь.

Когда же отнимут у людей и язык,
когда в сибирях уничтожат их,
душа Богдана в отчаянии немом
будет нести неискупимый грех.

— А умрёт он как? — Да вроде по болезни.
— А что, по смерти? — Прошибает страх.
Его Чарнецкий вывернет из гроба
И выстрелит их пушки его прах.

— Гетманычи?  — Большой печалью
Прервётся род и угаснет в родне.
Тимофей погибнет в битве под Сучавой,
а Юрий где-то в турецкой стороне.

— А ещё скажи: вот лет так через двести
какой славы гетман слышит?
— На землю придет гетман слова,
Богдана пьяным назовет.

Котел кипит, уже до краёв пены.
Духота. Ворот хочется разодрать.
— А ещё скажи о судьбе Украины.
Казак сказал:— Я ещё раз хочу умереть.

ИСЧЕЗ НЕБАБА. И УПАЛА ТЬМА.
Лишь нелинь-дуб шумит в вершине.
И где приют есть для души? Нема.
Ни в этом, ни в том мире.

КАКИЕ НЕПРИНЕСЕННЫЕ, КАКИЕ ЖЕРТВЫ,
КАКОМУ БОГУ МЫ ДОЛЖНЫ?
Мне море снилось,
море в водорослях.
А я — убитый, лежу на дне.
И гады разные лазят по мне.

Вдруг — гром. И подлетает к дому
ЗЕЛЁНЫЙ КОНЬ — СТРАШНЫЙ ОГНЕДЫШАЩИЙ.
ПРОБИЛ СТЕНУ И ОПРОКИНУЛ СНЫ —
КРОВАВАЯ ПЕНА УПАЛА НА ПЛЕТНИ —
В ЗЕЛЁНОЙ ГРИВЕ ЗВЁЗДЫ МЕДЯНЫЕ —
И ЧЁРНАЯ ЖЕНЩИНА ВЕРХОМ НА КОНЕ

Проснулся я и заморгал оторопело.
В коротком сне от лихорадки не остыл.
Тот КОНЬ ЗЕЛЁНЫЙ — это твоя месть, Гелена?
Летел, летел —  и таки он меня настиг!

Ну что ж, я готов, я лягу ему под копыта.
Пусть в темя мне бьют ржавые его ухнали*.
Ты ж, улыбаясь, Гелена, будешь смотреть с того света —
это что за несчастье корчится там на земле?

А чёрная женщина мелькнула — видение словно.
И вид её чёрен, и одежда на ней чудна.
Ну что ж, если так… если это уже за мною…
то я разве что… причаститься бы только, да и на

мою душу и тело… отвези, куда там годится…
Как сказал царь Давид: тесно мне отовсюду.
В раю было бы славно, но душа болит, молодица.
А в аду как прижгут, так я эту боль и забуду.

Но нет, то не Смерть моя, это ещё не за мной.
Эта женщина кажется мне такою земной!
Наклонилась ко мне, положила мне на виски
ладони такие прохладные, такие ласковые!
Или то волшебство? Или снов лихорадочных своеволие?
А, догадался, эта женщина ; то моя Доля!

НЕ ПЫШНАЯ ПАНИ, НЕ ГЕЛЕНА,
не роза, страстная и пьянящая,—
печальная женщина, неухоженная,
замученная — но ведь какая!

Тонкой кости и гордого надбровья,
таких уж скорбных и благородных черт!
Иль это на неё в своих снах набрёл я?
Или ангел мой приклонился ко мне?

Кто ей сказал прийти в эти руины?
Кто надоумил здесь искать нас?
Или это душа самой Украины
пришла ко мне в мой последний час?

Вещунья баба глаза на меня вылупила,
чтобы я в слове от мысли не отбежал.
— Да ведь это вдова полковника Филиппа,
который ещё под Корсунем пал! —

шепчет ведьма. Шаркает старенькая.
Так вот к кому ездила она!
— Это же Ганна. Это сестра Золотаренко,
из нежинских полковников. — Грустна

эта чёрная женщина. Молчаливая и гордая.
Вероятно, испила чашу всех страданий.
Такова, наверное, была княгиня Ольга,
когда погиб князь у древлян.

И я подумал: — Боже мой! Святая. —
На Ганну посмотрел как-то по-новому.
Эта верна даже мёртвому. А та
была неверна мне и живому!

НА ВТОРОЙ ДЕНЬ БЫЛО МНЕ УЖЕ ЛУЧШЕ.
Что-то ведьма отшептала от чела.
Ходили даже с Ганной в лес,
она меня как больного вела.

Говорю: — Дожился. Гетман. Полководец.
Какое, должно быть, зрелище смешное!
Водил полки, теперь самого водят.
Они всё-таки ухайдакали меня.

А Ганна говорит: — Нет, ты выныриваешь.
Душа как вёслами гребёт из беды.
Ты выдержишь, выплывешь. А знаешь,
где я впервые увидела тебя?

В Киеве, в декабре, в позапрошлом году.
Когда ты в Ворота въехал Золотые.
Тебя встречали толпы многолюдные.
Тебе кричали: "Слава!" за версту.

Звонили колокола как на Пасху.
Над городом стоял малиновый трезвон.
Своим лицом, таким непосполитым,
ты взгляды привлекал. Все ждали перемен.

Махали, бежали. Мчалась малышня
На горах наличники оборвал Подол.
Такая тогда стояла стужа!
Давно уже не знали таких событий.

О, как ты ехал, как ты ехал!
Конь под тобою говорил.
Был после вьюги Киев белый.
Народ тебя боготворил.

Кобзарь сложил бессмертную думу.
Бурсацкий хор пел тебе хвалу.
И раскачав живые изгороди шума,
летело войско в снежном пылу…

А разгромило же! Ломаются ветви.
Цветёт женщинами Боричев спуск.
Пивовары, ткачи и кожевники.
Цехмистры* глины, рога и колёс.

И я пришла, уже горем убитая.
Душа стояла скраю всех дорог, —
иль не видал кто моего Филиппа?
Или хоть знает, как он хоть полёг!

Мой брат, полковник, ехал среди первых.
Над ними ветер веял коррогву.
И среди них незримый мертвый всадник
узнал меня в толпе, вдову.

Было ли то виденье, иль знамение, —
смекнула я, что так колокола бьют.
Это тот гетман, под чьим знаменем
уже даже мёртвые всадники встают!

А ты и не знал, что среди этого народа
стоит одна, что молится за всех.
Таким тебя никогда я не забуду —
увиденным сквозь слёзы и сквозь снег.

И Я СКАЗАЛ: — СПАСИБО ТЕБЕ, ГАННА.
Я возвращаюсь, словно из небытия.
Мне без тебя жить было невозможно.
Не вчера и позавчера. Всю жизнь. Всегда.

Но всё ж прощай. Мне не хватает совести
тебя держать среди этих руин.
Возвращайся домой. Моё то повеление.
Останься лишь воспоминанием моим.

— Мой гетман, наш отец, наш Богдан!
Но ведь и мне ж не лучше, Бог свидетель.
Это ж для меня счастье вожделенное.
в твой чёрный день быть при тебе.

И я умолк. Заткнулся на полуслове.
Душа понемногу стала отмерзать.
Задубели слова любови,
не умеют себя сказать.

ВСТРЕПЕНУЛОСЬ СЕРДЦЕ ЖАДНО И ОСТРО
Любови хочет, ласки, сочувствия.
Если б не сомнение и если б не острах —
что я от неё старше на жизнь!

Смеётся моя ведьма: — Молодеешь годами!
Пора уже делать свадебные калачи.
Что ж ты всё со мной? Стара я уже, Богдан.
Не та ведьма хороша, что днём, а что в ночи.

А ЭТО НИЧЕГО — ЛОЖЕ ВМЕСТО МАР*?
А это не смешно — вдруг жениться?
Уже в душе осела чёрная гарь,
горька как гарь в отстрелявших ружьях-рушницах.

Уже смерть положила руку на плечо.
Снова венчаться?.. в моем-то годочке?..
Какой-то кнедлик* ведьма печёт.
Оружейник и джура выкатили бочку.

А рыцарь отвернулся и опустил забрало.
Шрамко принёс икону и нас благословлял…
Маленький цыганчёнок под скрипку танцевал.
И лопнувшую струну оружейник натягивал.

ГАННУСЕНЬКА! ЖИЗНЬ УЖЕ ЗА ПЛЕЧАМИ.
Ты расплетаешь ночью косу.
Разве такими потухшими очами
смотреть нужно на твою красу?

Если бы мне такая любовь раньше!
Бывает ночь, счастливее чем эта?
Твои уста самые нежные,
наслаждение моего лица…

А НОЧЬ СТОИТ КАК ЛУННАЯ ПОЛЯНА.
И ты лежишь у меня на плече.
…Наверное, разбилась фарфоровая панна
Что-то очень тихо звякнуло в ночи.

ЧЕГО-ТО ХОЧЕТСЯ ПЛАКАТЬ. И УСНУТЬ. НЕ НА ПОЛЕ —
Отдохнуть хочу на груди своей Доли.
"Ой, где ж ты была, моя нечужая?"
Замёрз я, потерялся от нежности.
Спогрей меня к себе.

…ЭТА ЖЕНЩИНА, ЧТО ПРИШЛА В МОЮ ЖИЗНЬ,
она целительна в прикосновении и слове.
Трудные печали поздней любови
она снимает прикосновением с чела.
Эта женщина, что в жизнь мою пришла.

…Она думает, что я сплю, а я воскресаю.
Боюсь открыть глаза, — может, это пылкий сон
одиночества?
Она ж как вечерний луч, упавший уже
на развалину.

…О, ты прекрасный и сильный, ты очень значителен.
Ты щит для народа своего, ты меч против врага.
Мир ещё тебя увидит во славе твоей и величии!

…Это всё как сон, это как безумие.
Я уже как дым – и горький, и седой.
Я был Хмелем. Теперь моё похмелье.
Зачем я тебе теперь такой?

…Орёл мой порывистый в горностаевых крыльях киреи*!
Ты ещё въедешь в Золотые Ворота. Они ещё спросят, —
кто этот, прекрасный, как солнце, и грозный,
как полки под знамёнами? — Богом данный гетман Украины!

…Росинка моей жажды, латочка счастья
на моём терновом поле, ты простишь мне,
ясочка, что я такой беспомощный?

…Спи, родной, спи, во сне прибывает сила.

…Вот уже лето проходит, наступит осень. Жёлтый лев
пройдёт по изумрудным лесам, загребёт трупы в багряные
листья. Собаки воют по стране нашей. И все плевелы
уже посеяны в землю нашу.

…Не смотри на меня, что я чёрная, горе обожгло меня.

…Ты прекрасна, моя любимая, ты прекрасна,
как мальва под окном моей матери.

…Любимый мой, вымоленный мной у Бога! Чего же ты
так стонешь во сне? Тебе что-нибудь плохое приснилось?

…Доля моя, разбуди меня! Снится мне, что лежу я
на поле боя под Берестечком… И кружит надо мной
орёл… Двуглавый…

НЕТ, ГАННА, НЕТ! ЛИШЬ БЫ НЕ С МОСКВОЮ.
Пусть Украину чаша эта обойдёт.
Уж лучше с турком, ляхом, с Литвою,
ибо они опустошат, а она глотнёт.

Это чёрная пропасть с хищною рукой,
хмурая от крови, смут своих и свар,
готовая мир накрыть, как юбкой
Матрёшка накрывает самовар.

Был Киев стольный. Русь была святою.
А московиты — Русь уже не та.
У них и князя звали Калитою, —
такая страшная, алчная калита*!

Дремучий мир. Ни слова, ни науки.
Все загребущее, настырное, хмельное.
Орёл — двуглавый. Юрий — долгорукий.
Пусть Украину чаша эта обойдёт!

А ВРЕМЯ ИДЁТ. УЖ ОТЦВЕТАЕТ ЛИПА.
Ох, разве ж мне от счастья быть хмельным?
Она вдова полковника Филиппа.
Наверно, была счастлива за ним.

А я, иль счастье дать ещё способный?
Прошу прощения у его вдовы.
Он хоть полёг — но в битве всё ж победной.
Я ж потерпевший поражение — живой.

И ЭТО В ЖИЗНИ ПОРАЖЕНИЕ НЕ ПЕРВОЕ!
Бывало всякое — обломы и осады.
А я вставал, на саблю руку оперев.
И через поражение шёл к победе.

И было в жизни всяческой напасти.
На плечах у меня пять десятков лет.
В таком возрасте можно прийти в упадок
и можно душу иметь уже как лёд.

А я живой. И снова стремлюсь к бою.
К победе. Пусть уже на склоне лет —
гроб повелю возить я за собою,
ещё превозмогу пойти в поход!

ШРАМКО ПРИШЁЛ СЕГОДНЯ НАПРЯМИК,
продравши заросли-то голыми руками.
Сказал: — По сёлам ходят казаки,
переодетые монахами и бедняками,

Всем говорят, что воля уж близка.
Чтобы готовила уж порох парубота*.
Когда же подойдут гетманские войска,
чтоб открывали гетману ворота!

Чтоб задавали неприятностей врагу,
и дальше шли по сёлам будоражить,
Чтобы готовились, чтобы убегали в степь,
Песок панам чтобы в пушки насыпали.

Чтоб запасали оружие, харчи,
да не шумели бы, как брага прошлогодняя.
А кто сидеть останется на печи,
того ждёт ухмылка и презрение.

Такой он был понуренный и хилый
и всё тянул с терпением вола,
этот Шрамко. А как запахло волею,
душа в нём даже вприсядку пошла!

Говорю: — Ну, ходят. То ещё не побуждение.
Поражение — это конец. И стыд от людей. —
А он мне: — Это наука — поражение.
И ты в этой Академии – спудей*.    (ученик)

…ЧТО ОН СКАЗАЛ О ГЕТЬМАНСКИХ ВОЙСКАХ?
— Какие войска? — спрашиваю у Ганнуси. —
это чтобы поддержать мой дух?
Но кто пойдет под мои знамёна?
Разве что мёртвых звать поимённо

ВЧЕРАШНИМ ДНЁМ ПРИШЁЛ ШРАМКО С УТРА.
И говорит: — Всё. Берись за перо.
Побужье идёт, Волынь и приднестровцы.
А там, глядишь, то отзовётся и Днепро.

Куда идёт?! Каким универсалом
теперь людей к себе я обращу?
Кому я гетман, когда уже и сам вон
своих грехов в душе не проверну!

Ну, а когда б я даже и осилил
Всех тех бумаг понацарапать жмут, —
где соберётся то твоё Побужье?
Кому известно, наконец, что я тут?

Тут не гетманский Чигирин, не Броды.
Да и свобода у нас не на хмелю.
А слух пойдёт, — и ради награды
таки меня кто-то и выдаст королю.

— Да не мешкай! Стелется дорога.
Где-то люди ждут, зови их, подними!
Ты имеешь дар. Тебе дано от Бога.
Имеешь дивную ты власть над людьми.

КАКАЯ ТАМ ВЛАСТЬ? ДЖУРА, ДВОЕ КОНИКОВ.
А Ганна молвит: — Ты наш оберег.
Мой брат, Богдан, оповестил полковников,
что ты живой, что ожидаешь их.

О женщина! Ты жизнь. Яви мне надежду.
Я, правда, сам не свой. Существую, бездействую!
Не к власти я стремлюсь. К смерти иль покаянию.
Но ведь пустыня же с этих дремотных башен!
Она ко мне: — Сам собери себя в кулак,
тогда и войско, гетман, соберёшь.

ВЧЕРА ПИСАРЬ МОЙ ПРИШКАНДЫБАЛ.
С Волыни пешком, долго добирался.
Достал чернила, о бумаге позаботился,
У Шрамка в церкви воска постарался.

Перо и печать из сумки повынимал.
На стол поставил серебряный каламар*.
И так сказал: — В хорошее время начать
к универсалу прижимать печать.

И СЫН ШРАМКА, ПЕРЕОДЕТЫЙ МОНАХОМ
пришёл, принёс мне слухи достоверные.
Сказал, что он не от кого-то посланником,
что он от себя и от этих полусотни.

Что придут ещё, но должны с предосторожностью.
Засады везде. Свои не знаешь где.
Кварцяное войско* идёт тремя дорогами
словно железным неводом ведёт.

А наши идут лесами и кругом.
Сквозь дебри идут, сквозь ночи и туман.
Об пни и камни разбивают головы,
чтоб не попасть в руки врагам.

В дороге мрут, от ран, от лихорадок,
от голода, от мёртвой воды.
Намастерили хлопы выстрелянок
и тоже идут. Подай им весть — куды!

ЧТО Ж, БИТВУ Я ПРОИГРАЛ.ПОВЕСИТЬСЯ НЕ ШТУКА.
Ко всем проступкам ещё и отчаяние присовокупить.
Как говорится, поражение — это наука.
Никакой победе так не научить.

Эй, писарь, неси мою печать!
Жизнь пропала. Начнём сначала.

НУ ВОТ, И НАПИСАЛ УНИВЕРСАЛЫ.
А вот когда и кто их прочитает?
Если б их птицы крыльями писали
ил громы в небе прогрохотали!

Иль кто промчался бы гривастым рысаком
и их разнёс. Но ведь мы здесь одни.
— Одни? Мы? — смеётся поп Шрамко.
А мой сын? А его полсотни?

А И В САМОМ ДЕЛЕ. ИМЕЕМ ГОНЦОВ.
Ещё каких, да ещё и полсотни даже!
Такие уж не ищут окольных путей.
Прошли сквозь ад, так уж дорогу знают.

Нет счастья нам — должно быть чудо.
Ещё мы встанем из своих руин.
Меня не могут люди не услышать
как колокол душа во мне звенит!

Созываю вас. Над этим не властен враг.
Услышьте слово из-под моего пера!
Простите мне, что снова бью тревогу.
На Благовест ещё, люди, не пора.

А ТЫ, ГАННУСЯ, ЖДИ МЕНЯ ДО ОСЕНИ.
Собрав всё войско, весточку подам.
Обвенчаемся в Корсуне,
в городе славы моей. Там

припомню себя, прежнего.
И свадьбу справим, как след.
Да и попросим у Всевышнего
немного счастья. И немного лет.

НА СТЕНАХ ВЕТЕР КЛОНИТ СТЕБЕЛИНУ.
Ежевика цветёт. Тихо, как в раю.
Впрочем, не знаю… Может, в минуту единую
кто-то где-то сторгует голову мою…

И ГАННА ПРИ МНЕ. И ВЗГЛЯД МИНДАЛЕВЫЙ.
И прикосновение уст. И бархат тела.
Время тянется как шлейф старой королевы.
Если бы уже услышать гром копыт!

ЕЩЁ ОТРЕЗАЛ ДЕНЬ ОЖИДАНИЯ ЧЁРНУЮ СКИБУ.
Какой там гром, ни всадника нема.
И тополей высокие смолоскипы*
Несёт дорога в ночь — пустынна и пряма.

ПОЛЯ, ПОЛЯ, ПОЛЯ… ДОЛИНЫ И ДОЛИНЫ…
Напрягся горизонт, как тетива.
Из Паволочи звон, вечерний звон достигнет.
И снова слышно как растет трава.

СТОЮ НА БАШНЕ И СМОТРЮ НА ШЛЯХ.
Багровый щит предзаходного солнца.
А что это за гомон там в полях?
Эй, джура, посмотри! Да их там целая сотня.

А может быть, и две. — Эй, джура, ты же зоркий.
Тебе виднее с той высокой башни.
— То, — говорит, — отец, то наши козаки.
Я, — говорит, — отец, узнал их по одежде.

ПРИШЛО ИХ ДВЕСТИ. УДАРИЛИ ЧЕЛОМ.
Разбили лагерь да по оболони.
Уже восходил солнца золотой шолом,
когда в лугах заржали снова кони.

Где-то сквозь лес пробился Джеджалик.
Богун идёт. Пушкарь вот-вот прибудет.
Иль я уже быть гетманом отвык,
что сердце чуть не разрывает груди?!

Стою. Встречаю воинов. Молюсь.
На склоне лет, седой, я кланяюсь им низко.
Две сотни... Три... Не дай Бог, ошибусь.
И ещё… И ещё… И ещё их целая вереница!

Пришли… Спасибо… Вот мои полки.
Уже и знамёна с лесами вровень.
Это ж мои Волынцы, Пинчуки.
Мои Драчи, Немиринцы и Гнивань!

Сапожники. Портные. Бровари.
Ткачи. Дейнеки. Запорожцы. Завирюхи.
Табачники. Скорняки. Пахари.
Прудиусы. Плачинды. Отчайдухи.

Урвитель. Искра. Добош. Куренной.
Бандура. Скрипка. Явир. Кияница.
Серко. Буланый. Белый. Вороной.
Кукушка. Заяц. Куст. Перепелица.

Ох, как вас люди называли ловко!
Некуйбеда. Майбоженко. Чумак.
Пустыкота. Завернивовка.
Нетудыхата. Неижмак.

Неклепаный. Одливаный. Пекельный.
Попович. Молибога. Лихолат.
Малёваный, Индутный и Субтельный.
Вернигора. Светайло. Семибрат.

Орленки, Удовенки, Бойчуки.
Синицы, Чайки!.. Кто ещё там сзади?
Все в этот час наявные казаки,
ударьте в бубен и созывайте раду!

Ещё наверстаем месяц этот июль.
Ещё ого-го, есть время до падолиста.
А каждый при себе чтобы оружие имел огнистое,
пять фунтов пороха и сколько нужно пуль!

Чтоб кони. Чтоб возы. Чтоб рептухи*. Чтоб сёдла.
Чтоб никакой не взял нас басурман.
Всем сообща и каждому особо, —
это я вам говорю, недостойный вас Богдан!

ИБО НЕ И3 ТОГО ЖЕЛЕЗА МЕНЯ ЛИТО
и не в том закалено огне,
чтоб им удалось на своё копыто
переделать душу во мне!

Когда я уж поднялся к убеждению
народ собрать под своё управление,
то положу на это свою жизнь,
а доведу то дело до межи!

А ШУМ В ПОЛЯХ, А ГОМОН ПО ДУБРАВЕ
А песня хочет распрягать коней.
Костры как полыхают вечерами!
Сколько больших от тех костров теней!

И мы, привыкшие к такой тиши,
что слышно как потрескивает свеча, —
так людно стало у нас на городище,
такие у нас знамёна все найвысшие! —
что аж халяндру скачет цыганча.

И нет шатров — ничего, спят под звёздами.
Обоз отстал — приедет на волах.
Мы хлопцы молодые. И поле у нас не вспахано.
И сон наш стережёт стража на валах.

А УТРОМ ПОТЯНУЛО И ЛАДАНОМ И ДЫМОМ.
О слава ж Богу, я таки дожил! —
старенький поп Шрамко помахивая кадилом,
за упокой павших отслужил.

Прощайте и простите… простите, мои храбрые…
Пусть этот кадильный дым относят вам ветры.
Стоят мои войска, стоят по самый обрий*,
склонённые как чёрные прапоры*…

ПРИШЛО КО МНЕ ВОЙСКО РАСПОРОШЕННОЕ.
Вернулось, дал Бог мне дожить.
Увлажнились глаза, и слеза непрошенная
вот-вот из глаз, проклятая, побежит.

Кто-то подошёл, ко мне что-то балакал*.   (говорил)
А я молчал, а то ещё что наверзу.
Всё было. Я только ещё не плакал.
Стоял и в душу возвращал слезу.

ПОЛКОВНИКИ МОИ! НЕ ШЁЛК, НЕ КАРМАЗИНЫ*
дел благородных и мыслей образец.
Стоял Пушкарь седой, как дуб озимый,
Стоял Богун — сказочный молодец.

Смеялся взглядом бесшабашно карим,
на самые очи натянув башлык*,
весь раненый, полковник мой, татарин
всех добрых слов достойный Джеджалик.

Должно так было быть. Ждал их не зря.
Душа прошла над бездною утрат.
И Ганны брат, Золотаренко Иван
преславных нежинцев привёл отряд.

И тот Богун — челом под корогвой —
что вместо меня бывши наказным* —
подал мои клейноды с булавой.
и мы при войске обнялися с ним!

Я ПЕРВУЮ НОЧЬ ТАК МИРНО ОТДЫХАЛ.
Так чувствую себя, — желаю и молодому.
Надежным людям Ганну поручал,
чтоб отвезли её с почестями к дому.

В Субботов — нет, не нужно. Там ОНА.
Там тень её. Там память наихудшая.
То был мой дом. И то была жена.
А эту — в Чигирин, — это уже гетманша!

КАЗАЦКАЯ ЖЕНЩИНА 3 ГОРДЫМИ ОЧАМИ —
она словно крылья у меня за плечами!
Она для меня в эти дни —
как сердце моё во мне!

И СЫН ШРАМКА ПРИВЁЛ СВОИ ПОЛСОТНИ.
И сам Шрамко вздел ризы чистозолотные,
настроился с нами в поход.

И тот гончар смотрел, смотрел мне вслед.
Когда меня увидел с булавою,
лишь покачал, старенький, головою,
перекрестил и усмехнулся дед.

Оружейник плакал, — он оставался, бедный.
Вещунья заботилась о хлебе, про питьё.
По склонам цыганёнок бежал за мною долго.
И цыган говорил, что конь у меня: — О!

ЕЩЁ ДЫМЯТ ПОД ПЕПЛОМ КОСТРЫ.
Ещё касается сон глаз невольно.
А уж в поход нам, братья, протрубили!
И довбыш* бьёт в потемневшую медь довольный.

И уж ногой будучи в стремени,
я наклонился к своей Доле.
Я ей сказал: — Жди в Чигирине.
Мы победим. Не такие мы и хилые.

Не допускай даже мысли такой,
что Бог покажет нам пренебрежение.
Сроки сжаты у жизни людской.
И нет времени на поражение.

               ***