Лина Костенко Берестечко. Раздел 9, стр. 81-90

НЕ СПАС Я ТЕБЯ, УКРАИНА.
И не спасу, хоть кричи на насилие.
Оружейник на башне. Джура косит сено.
Разбитый гетман, что теперь я стою?!

СЛОМЛЮ СЕБЕ И3 ГРАБА ПАЛКУ.
Из камыша вырежу сопелку.
Шёл полями напрямик, спугнул перепёлку.
Змея на тропке, пережду змею.
Родничок бьёт из-под камня, я пью.

Здесь, в сущности, рай. Здесь птицы и зело*.
Ни слова злого, ни злого чину.
В жизни такого всякого было,
что теперь на старости отдохну.

Проходит день. Ещё один. Минай…
Приходит вечер, птица умолкает.
А тот оружейник, пожалуй, всё ж Мамай,
ибо иногда есть, а иногда исчезает.

УЖ ПЕРВАЯ ЗВЕЗДА СКВОЗЬ ВЕТВИ ПРОГЛЯНУЛА
Уже скоро их здесь вылетят рои.
Ходи, не бойся, панночка фарфоровая!
Я тоже призрак. Мы сейчас свои.

Тут посидим немного на камнях.
Расстелем, как мягкую скатерть, тишь.
То фыркнет конь. То в месяца лучах
блеснёт зубами чёрный трубочист.

ВОТ И ЗАПЛЫЛ Я В КАМЕННЫЙ ТОТ ЯТЕР*
Вот уже и мог бы я, впервые в жизни,
как Марк Аврелий*, римский император,
писать свои "Одинокие мысли".

Но непривычно. Всё универсалы.
К сабле привычен боле, чем к перу.
Умные люди все-таки писали.
А мы не очень, нам оно не с руки.

Если Богу угодно… Вот и вся мудрация.
Почему у нас нет ещё Горация?

Умеем хорошо саблей махать,
красные розы сеять возле хаты.
Умирать умеем, по степям скакать.
но себя не умеем написать.

В этой страшной великой борьбе
не умеем так сказать о себе,
чтобы мир вздрогнул и во все веки
были прославлены наши казаки

как те Гераклы и как те Ахиллы.
На это у нас ума не хватило.

Ибо пока мы здесь о свободе мымрили,
другие уже свободу и обрели.
А мы все поём, как мы вымерли
или как нас в неволю продали.

И где тот гений, к народу преклонённый,
чтобы разбудил наш разум усыплённый?!
И не никчемным словом, что как нежить*,
а как достойному народу надлежит!

ГОВОРИЛ ИОАНН: "В НАЧАЛЕ БЫЛО СЛОВО".
В начале Слово, а не комары.
Не как у нас — на Сечь идёт с малого,
а как уже ослеп, то — в кобзари.

О ГОСПОДИ, А Я? ИМЕЛ ЛИ ПРИ СЕБЕ Я ГРОНО*
самых учёных мужей, пиитов и музык?
То всё у королей. То во дворцах. У тронов.
А ты казак. Ты гетман. Ты мужик.

Бывают короли, более годные к распутству,
чем для побед. Их каждое слово — ложь.
Зато как выйдет, глянет, как распустит
павлиний хвост придворных и вельмож!

При них все люди грамотные, тёртые.
У них Боплан* и Шевалье* у них.
А наше слово дожило до смерти,
Для мира же его нет пор до сих.

Мы таковы. Просты мы. Мы в кожухе.
Не знаем, как. И не привыкли до свобод.
Так надо как-то поднимать на духе,
а не в болото втаптывать народ!

ВРЕМЯ ПРИДЁТ, КАК ПЕРЕД БОГОМ ЗАВЕРЯЮ
что будет Слово, больше, чем слова.
Но вправду ль мы для мира немы? Я не знаю…
Быть может, мир чуть-чуть недочува*?

МЫ ВОИНЫ. НЕ ЛОДЫРИ. НЕ ЛЕЖНИ.
И наше дело праведно и свято.
Ведь кто за что, а мы — за суверенность.
Поэтому нам так и трудно то.

ИЛИ, МОЖЕТ, МЫ НЕ РЫЦАРЯМИ БЫЛИ?
Женщин своих ублажать не умели?
Паны вино из их туфелек пили.
А мы в шапке им ноженьки грели.

Века идут. А нам же всё аминь.
Покоя нет между Днепром и Бугом.
Уж столько лет, уж столько поколений! —
всю жизнь — мы между саблею и плугом.

Так нам судилось. Так нам довелось.
Всё разрушают нас, как те ахейцы Трою.
У нас мальчишка только на ноги встаёт
и уже вмиг хватается за зброю*.

Мы — кто за кого, мы — не кто кого.
И эта война, — не я ей был зачинщиком.
Мосьпанство* идёт гурьбой на одного.
А наш один и чёрта не боится.

Кабы перед собой коряга или корч —
полсотни войска полетело б торчком-сторч.
Кто шёл на нас, тот возвращался с гулями*.     (шишками)
У нас бабы — и те стреляют дулями.

И всё равно — веками мы в ярме.
Мы всем чужие. Для мира мы незначащие.
Иль что никак не вырвемся мы сами.
Иль что у нас соседи загребущие.

Мы, люди вольные на вольной же земле,
но поражения клеймо имеем на челе.

МОИСЕЙ НАРОД СВОЙ ВЁЛ ЧЕРЕЗ ПУСТЕЛЮ           (пустыню)
Послал Господь им воду за труда.
А у нас какую не ударишь кайлом скелю      (скалу)
повсюду хлынет кровь, а не вода.

Они  имели с неба хоть какую-то манну.
Таки ж пустыня больше чем степи.
Господь им землю дал обетованную
и море перед ними расступил!

Я ведь не Моисей. Народ — на ране рана.
Мой лоб уже побила седина.
Куда идти? Земля обетованная —
она ж под нами, наша, вот она!

Да ещё какая, мой Господи, богатая!
Лесами щедрая, зерном золотая.
Крепка зелом*, скотом рогатая.
Народом добрая, верою святая.

Кто только здесь ни жил! Но вот в награду
кто благодарен был когда тому народу?!

ЗАПОЛОНИЛИ НАШИ ГРАДЫ ЧУЖАКИ.
Имя нам дали — холопы, мужики.
На нас лежит клеймо того предательства,
которым нас уж предали навеки.

Им эти земли только лакомый кусок.
Но люд смиренный по хатам жили-были.
Объели нас как саранча лесок.
Да нас же во всём свете и очернили.

ВСЁ НАМ НАПОМИНАЮТ ВСЕ НАШИ ЗЛОДЕЯНИЯ.
Где, что, когда и сколько — собирают всё до крох.
А сколько испытали мы бесчеловечного страдания?
А сколько чужестранцы нам наделали обид?!

Иль мы оказывали притеснение соседям, их языку?
Был мой народ сеятелем и певцом.
Я бы всё сделал без пролития крови.
Так вы ж прошли огнём здесь и мечом!

Вы молвите: мы тёмные. Вы молвите: погромы.
Но почему ж не слышно из правдивых ваших пастей
о тех погромов чёрные буреломы,
какие совершил Чарнецкий здесь и Лащ*?!

Что уж века нам нет от вас спасения.
А ещё зовётесь рыцарями, важные павлины.
Хан палит сёла хоть для ограбления,
а лишь для освещенья ночью — Радзивилл*!

Так наступили этой земле на груди,
что и стон уже не вырвется из грудей.
Князь Вишневецкий* вешает повсюду,
а Лащ и в церкви вырезал людей.

Это ж надо иметь сатанинский намир*,
таить в себе неизлечимое бешенство,
чтоб тяжко так издеваться над нами
да ещё и нас же обвинять во всём!

Разве что мёртвый тут бы не сопротивлялся
в гадючьих путах присвоенья и процентов.
Живут не венчанные. Умирают без причастия.
Детей не крестят. Заперты все церкви.

Уже дожгли нас до живой до раны.
Дерут с полей, дворов и крыш налоги.
Травят людей. Сдают в аренду храмы.
Язык наш для злорадства у них повод.

Так и дошло до крови, до сабель.
Армагеддон. Сбывается пророчество.
А уж как сорвалось оно с петель,
то уж по судьбам человечьим прогрохочет.

И ТОТ НАРОД, ТАК ПО МИРУ ГОНИМЫЙ,
народ печальный, что миру дал Христа,—
о Матерь Божья, смилуйся над нами!
Дай разум в сердце и правду на уста.

Иль мы когда ту страшную залечим боль?
Взаимная обида — то взаимный грех.
Ибо их тёмные нас всех считают гоями,
а наши тёмные те обзывают их.

Виновен ли скрипач иль балагула*,
виновен хлебороб тот иль кобзарь,
что среди нас есть Лысенко, вовгура*,
а среди них — процентщик, живодёр?!

Я виноват. Всех должен защитить.
И тех, и тех. И тех, от тех и тех.
Меня, как человека, можно не простить.
Но а народы?! Ради всех святых…

ВСЕ НАРОДЫ, А ЗНАЧИТ И МОЙ,
в чем-то виновны, совершив, не совершив,
как виноват святой Варфоломей
за ту Варфоломеевскую ночь.

О горе нам!.. Я уж как те пророки,
от жалости порой сходившие с ума.
Я знаю свой народ. Кляну его пороки.
Но за него я Господа молю!

А ВЫ, ПРИВЫКШИЕ РАЗЗЕВАТЬ ПАСТИ,
злодейства наши умножать стократ, —
побойтесь Бога! Вы ничем не лучше
чем мой печальный затравленный народ.

А впрочем, пусть. Дорога правды долгая.
Ведь все и всем внушают тут своё.
Но только у всеуправляющего Бога
всё уж записано давно.

МЫ ЗА СВОИМ ЗА НЕИЗБЫВНЫМ ГОРЕМ
всё про своё говорим и говорим.
А как попристальней взглянуть вокруг —
кто-то кому-то всегда на свете враг.

Добром нигде на свете густо не засеяно.
Закон войны, тяжёлый его ход.
Иль тех панов, что убраны в железо,
Иль тех в бараньих шапках орд.

Никто нигде наживой не побрезгует.
Разве лишь хан опустошать мастак?
А короли не отдают ландскнехтам
на разграбление сёла и города?

Это их плата. Вот хан и сунет потоптом
и делят добычу ханские воины.
Но где-нибудь то оторвали б золотом.
А у нас какое золото? Женщины.

БЫЛО ВСЯКОЕ, А БУДЕТ ЕЩЁ ТУЖЕ.
И что ни день — все хуже, хуже, и хуже.
То мор, то стена, то голод, то война.
То с неба гром, то в поле саранча.

То гнев царя. То ласка королёва.
То вновь какая-то чужая кабала.
А отовсюду — то хищные когти лева,
то клюв закрюченный орла.

И ПОКА МЫ СОБЕРЁМСЯ НА ПОТУГУ,
чужих корон обманутые подданцы, ;
паны торгуют. С Бреста и до Буга
плоты устраивают на далёкий Данциг.

Чужие и пришлые, уже здесь укоренены,
да ещё и своих притаившееся кубло
так раскачали двери Украины
аж холодом из Европы понесло.

И нет уже медовой той земли.
Всё уничтожили паны и короли.

Вот что у нас есть — могилы и могилы.
И Чёрный Шлях с невольничьим плачем.
Этому народу свет уже немилый.
от пришлых убийц и от своих никчем*.

ИЛЬ ТОТ КОРОЛЬ,ИЛЬ ТО МОСКОВСКОЕ ЦАРСТВО,
какое чудище не займёт трон,
ну что ты скажешь, ни одно моцарство*
не хочет брать на гербы ворон!

Всё орлы, всё птицы гордые,
или ещё сокол или стрела и лук.
Но ведь проливши столько той крови,
уж был бы им к лицу двуглавый крук*!     (ворон)

ПУСТЫННЫЙ ШЛЯХ ТЕРЯЕТСЯ НА ОВИДЕ*.     (на горизонте)
Сползает круча в глинища рудые.
А жара давит как душа без исповеди.
Память рисует круги на воде…

ЗВОНЯТ ЛИ ЕЩЁ КОЛОКОЛА В ЛАВРЕ НА ЗВОННИЦЕ?
Добежал ли до Крыма тот бегун?
Иль принц Конде сидит ещё в темнице?
Что с моим войском? Жив ли мой Богун? —

Ничего не знаю. Каркает над нами.
И лес шумит. Вот и весь мой свет —
эта крепость и где-то там за терниями —
тот единственный подзамчанский дед.

КОГДА-ТО, БЫЛО, ТО ПЕШИЙ, А ТО КОННЫЙ.
И немец странствовал, и киевский спудей*.
Теперь тот шлях безлюдный, безгомонный.
Вот так когда-то не опомнимся, и где

девалась эта наша Украина.
И люди будут, но уже не те.
Лишь где-то там тоска в степях чаина
и рушничок* истлевший на кресте…      

НЕТ ШРАМКА — НАВЕДАЮСЬ-КА К ДЕДУ.
Вот где мне ещё хорошо, так это тут.
И груша есть, и кто же его проведает?
И мальвы — одичали, а цветут!

Тот дед гончар на гетмана он злой.
Ругает Хмеля, что такая разруха.
С ним не поговоришь, ведь он глухой.
Или привык, что рядом нету уха.

Все крутит круг свой и гудит как шмель.
А ругает так, что трудно повторить.
Ну, а что я и есть тот самый Хмель,
чай и не нужно говорить.

ДОВОЕВАЛИСЬ ЧТО Б ЕМУ…
Привёл людей ещё к одной засаде.
Иль это поражение — уже крах?
Или начало новой неудачи?

БОЖЕ МИЛОСТИВЫЙ, КАК ЖЕ ЗВЁЗДЫ СВЕТЯТСЯ!
Где-то там Суботов, где-то Сечь…
В Волыни есть глаз Свитязя*.
Он тоже смотрит в ночь.

Из пущи слышно липу уж отцветшую.
Ночное небо неизмеримая твердь.
Я ночью слушаю извечный голос ветра.
И стоны во дворе. То ходит моя смерть.

Я славно жил. Кончаю бедолашное.
Моих бессонных мыслей круговерть.
Как воет ветер, будто ему страшно
и грустно, словно рядом ходит смерть.

БОЮСЬ Я НОЧИ, В НЕЙ НЕТ ДНА.
Прожил я жизнь — и вот мои свершения.
Душа идёт сама себе одна
сквозь день и ночь, печали и лишения.

Где-то кричит на пепелище сыч.
То воет волк, то ветер воет в поле.
Да ещё этот рыцарь. Посмотришь в ночь —
а он лежит. И отшатнёшься поневоле.

ЖИЗНИ НЕТ В ТАКОМ СУЩЕСТВОВАНИИ.
Меж нами ходят призраки и тени.
По склонам подкрадываются в ночи
все в выростах скрюченные корчи.

И СНЯТСЯ СНЫ МНЕ, ГОРШЕ, ЧЕМ РАПА.
Они кричат как заткнутые кляпами.
Приснилось мне, что в поле черепа,
по самый горизонт — то поле с черепами.

Их выворачивают из почвы лемеши.
А поле зарастает беленою.
Виденье моей сумрачной души,
аж губы обметало горькотою…

ЖДУ ЛИХА. ОТОВСЮДУ. КАЖДЫЙ МИГ.
Беды жду. Горя. И со всех сторон.
Уж звёздочки на этой ночной сини
Млечным путём порассыпали соль.

Что мне? Нажился я довольно.
Как славно пахнет сено молодое!
Да только вдруг щепотка этой соли
с небес в глаза мне попадает…

А ВЕДЬМА ВСЁ ИЗДАЛЕКА.
Платок терновый повязала.
— Ты не серчай на мои мысли.
Я ж ничего ещё не сказала.

Да и говорит: — Я уж в таких летах,
что уж сижу на ветке словно птаха.
Вот говорю, смеюсь я и клюю,
а завтра — пурх! — и я уже в раю.

Так что, и ничего. Не будет ведьмы.
Никто тебя не будет грызть, и всё.
А кто ж тебя, одинокого, обойдёт?
А кто же тебе покушать принесёт?

ЛОМИЛСЯ В ЭТУ НОЧЬ В ВОРОТА КТО-ТО.
Цыган бродячий ночевать забрёл.
И цыганёнок, ни голый, ни одетый,
просил поесть. И я его пригрел.

Он, может, и вор. Да что у нас красть в конце концов?
Что, кроме души, ещё у нас грабить?
Смеющийся цыган сверкает серьгой:
— Здесь — говорит — конями пахнет. Не надо ль подковать?

Так и живём мы, на ухе и рыбке.
Купил у деда я ещё одно горня*.
И цыган с цыганёнком, поиграв нам на скрипке,
ещё остался. И не украл коня

ШРАМКО СКАЗАЛ, ЧТО ВИШНЕВЕЦКИЙ ПОМЕР.
Чудно так помер, таким внезапным образом.
Что-то чем-то запил с панами в четверг ;
в субботу войско уж идёт за гробом.

Его везут в просмоленной труне*,    (гробу)
в Вишневец, чтобы успеть до смерку*   (до темноты)
Пришёл конец такому сатане.
Бесславно умер, не рыцарскою смертью.

На нём кафтан, и туфли и колпак.
Уж не гусарская одежда, не крылатая.
Рыдает войско доблестное, — ещё б!
Когда же ещё свет родит такого ката*?    (палача)

После ливня до сих пор не высох шлях.
Грязь месят кони длиннохвостые.
Гроб с мертвецом дрожит на полозах,
не прибавляет уваженья к его мощи.