Поэзия Михаила Синельникова в журнале Нева

Мне доставляет большое удовольствие представить всем любителям настоящей, поэзии  новые публикации в журнале "Нева" стихотворений  классика современной литературы Михаила Синельникова.
http://stihi.ru/2026/09/24/7936

Михаил Синельников родился в 1946 году в Ленинграде. Живет в Москве. Автор 37 поэтических сборников, сотен статей о поэзии, переводчик классической и современной поэзии Востока, составитель многих хрестоматий и антологических сборников. Стихи переведены на многие языки, отдельными книгами вышли в Черногории, Румынии, Японии и Турции. Академик РАЕН и Петровской академии, лауреат премии Бунина, премии Дельвига, премии Асения и Андрея Тарковских, Государственной премии Таджикистана имени Рудаки и многих др.

ПЕТЕРБУРГ В ОБЩЕНЬЕ
С ЛЕНИНГРАДОМ...
* * *
Вернись, благодатное лето, скорей!
Приснись, розоватый, росистый кипрей;
Коснись, подорожник,  в беспечном пути;
Крапива, не тронь, колокольчик, прости;
Вьюнок с горечавкой, начните цвести!
Лопух и крапива, трава-одолень...
Проснись, золотая блаженная лень!
Приснился, однако, булыжник двора,
Травинка, столичная ваша сестра,
И радость на кухне в блокадном году,
Где жарила мать для отца лебеду.

В САХАРЕ
В пустыне той, где, сами слишком слабы,
Но ненавидя Англию с пелен,
С восторгом ждали Роммеля арабы,
И кто там не был в Гитлера влюблен!
А ведь уже недалеко до Нила,
И дальше Басра, и прощай, ленд-лиз!
Однако керосина не хватило,
В барханах план блистательный завис.
Горючее кончалось неуклонно,
Разведка шла в тумане наобум,
Засыпанное войско фараона
Навстречу танкам поднимал самум.

Тускнели немцев белозубых лица.
Для поощрений не было воды...
Лет через шесть уже я мог родиться,
Местами крепли ладожские льды.

ДВЕ РОДИНЫ

Был роддом в этой лавре бывалой,
Где столетий находится прах.
Там и взяли меня и, пожалуй,
Всю дорогу несли на руках.
Мимо мраморов, мимо гранитов
И увечий блокадной поры,
Скорбных ангелов и порфиритов
Через все проходные дворы.
Но дорога, от пыли туманна,
Так продлилась, что мимо прошла
Вереницы верблюдов, самана,
И туземная глина мила.
И в душе не расстался я с горсткой
Пыли той, что над детством взвилась,
Но и с мерзлой землею ижорской
Сохранилась незримая связь.

САД
Эдемский сад, где был Вавилов,
Что много странствовал тогда.
Растений совершая вылов,
Не мог он не зайти сюда.
Творца благодаря за чудо,
Творенья черпавший сполна,
Ну да, он вынес и отсюда
Святых растений семена.
По здешнему тоскуя саду,
То, что собрал для злой земли,
Не смели тронуть и в блокаду
И, умирая, сберегли.
А здесь навек смогли ужиться
И прародительница роз,
И первобытная пшеница,
И предок яблока возрос.

Заезжий видит чужестранец,
Как спеет на ветвях мускат,
Мечта кондитеров и пьяниц.
Сорви орех, и ты богат!
Вдруг он упал, забвеньем вея,
А вот — растянутой длины —
Струя застывшая гевеи1
 —
Цель и виновница войны.
* * *

Твой наставник и друг-собутыльник,
Перед кем неизбывна вина,
Дал бы крепкий тебе подзатыльник,
Но смиренью учила война.
Там, в болотах, окоп не отроешь
И на зыбкой пороше поспишь,
Но сомнения в душах откроешь
И минутную слабость простишь.
И в Германии лет через сорок
Смертоносные вспомнишь снега
И с улыбкой сквозь нынешний морок
На седого посмотришь врага.

АННЕНСКИЙ
Домашний быт, обыденность обид,
Уроки, в зале актовом кантата,
И вечный на досуге Еврипид,
И память о народничестве брата.
О чем же сообщает эпилог,
Завеянный дельфийском вещим дымом?
Да все о том, что стреловержец-бог
Лишь в любящем живет, а не в любимом.
О, разве знала эта молодежь,
Скучавшая от афоризмов грека,
Что призраков толпу в себе несешь
И всех поэтов будущего века!
Вот ларчик, из которого листки,
Вспорхнув, летят, вот лестница вокзала,
Где вымолвишь в удушье полстроки
И упадешь блаженно и устало.
1
 Гевея — вечнозеленое каучуконосное дерево.

* * *
По воле Провиденья жили рядом.
Нередко вместе на прогулку шли.
Так Петербург в общенье с Ленинградом
В одной терялись взвихренной пыли.
Одна явилась из казахской зоны
И в глинобитном городке глухом
Все продолжала в темноте бессонной
Осеннее прощанье с женихом.
Потом он сгинул где-то под Сморгонью
И накатились годы тяжело.
Что видела, прикрыв лицо ладонью?
Быть этого, конечно, не могло.
Должно быть, вся Россия виновата!
Теперь плебейка эта не мила,
Блокадными виденьями объята,
Увещевала, бережно вела.
Я плелся следом. Их немногословность —
Есенинская «тягостная бредь».
О, русская простецкая готовность
Все претерпеть!

НА ФЛОТЕ

Врал в Нюрнберге старенький Орбели,
Ведь с гнусным воем «юнкерсы» не зря
Близ Эрмитажа накрывали цели,
И серый крейсер отвечал, горя.
Нет, не бывать империи без флота!
Тут вихрь в снастях, любимая царем
Тут плотницкая потная работа,
И то, что, флага не спустив, умрем.
Тут кубрик тесный, толки о свободе,
Морской мятеж и годы на войне,
И взвизги мин при гибельном исходе,
Подлодки задыхание на дне.
Тут кряжистое имя Крузенштерна,
Внезапный свет, пронзивший черноту,
И весел всплеск, взмывавший равномерно,
И поцелуй на проводах в порту.

БОЛЬШАЯ МУРТА2

Так труден путь на Енисей к верховью.
Развратник этот, все-таки грузин,
Был все же тронут хоть чужой любовью.
Кто тут еще поможет? Бог один!
Склонилось все перед такой дорогой,
И вот уж ссыльный этот острослов
В объятиях подруги длинноногой,
Как будто к солнцу, выбежал из снов...
Конец пришел с годами всем восторгам.
Все изблудилось. В царстве полный ад.
Цветет актриса, ставшая парторгом.
Расстрелян Авель. Драматург женат.
Прошло столетье, как речная пена.
А лес все рубят, громыхает путь.
Лишь память о любви благословенна.
Любовь, она священна. Вот в чем суть!
* * *
Великий князь и околоточный,
Помещик, немец-колонист,
Заводчик и студент чахоточный,
И пестрядь юбок и монист.
И купчик, и дьячок с косицею,
И раскудрявый декадент,
И барынька лукаволицая —
Все сгинуло в один момент.
Все раскулачено, растащено...
А вот когда пошла в распыл
Последняя образованщина,
Рванувшись из последних сил.
О жертвы буйного заклания,
О путь за тридевять земель,
От сладкой грезы до желания
Лишь ноги унести отсель!
* * *
«Брильянтики» — как говорил Катенин,
В изяществе усматривавший грех,
И в зависти столь гневно-дерзновенен,
Прямой Сальери, грубый полугрек.
2
 Поселение на пути к Енисейску, где отбывал ссылку Н. Р. Эрдман.

Не устарел наставник прежестокий!
В конце концов ведь надобно уметь
Давать подростку Пушкину уроки,
Язвить и без причастья умереть.
* * *
...Почти низенький человечек...
М. П. Погодин
Курчавый этот человечек,
Креол с высокою женой,
Царей ослушник и советчик,
В движеньях бодрый, заводной.
Великодушный и ревнивый,
В душе лелеющий меж тем
Мечту о встрече под оливой
С ушедшей в музыку поэм.
Довольно потиравший руки,
Когда воспламенялся стих,
Эдемские вносивший звуки
В жизнь современников своих.
Усталый, старившийся рано,
Подстреленный почти в упор.
Еще мучительная рана
Нас ужасает с давних пор.

КАРТИНКА

Скажи, охотник, что не так?
Вон в отдаленье вой и свалка.
Там в твой капкан попал вожак,
Его собратьям стало жалко.
Всем слышно: щелкнула двустволка.
А ты виденьем изумлен:
Так быстро волки съели волка,
Чтоб людям не достался он.

ПОЛОНИЯ

Снова во сне завершается польское лето
Спелым дождем.
Замок, и гетто, и с первой паненкой повета
Вечер вдвоем.
Ну, отчего все летишь по лесистым дорогам
В эту печаль,
В эту страну, временами казнимую Богом?
Да, Он — москаль!3
Польская осень. Все те же фольварки, погосты.
Лесмян, Шопен.
Желтые листья и желтые, желтые звезды —
Без перемен

ВОСПОМИНАНИЯ О КАЛЬКУТТЕ

Зимний вечер в Калькутте.
Впрочем, сумрак с утра,
И тревожат до жути
Духота и жара.
Прежних жизней загрузка
С пестрых улиц в окно,
В номер с зеркальцем тусклым
И разбитым давно.
Словно гибнущий гений
Здесь когда-то уснул,
В дебрях древних видений
Слыша митингов гул.
Рупора зазывают,
И в гостиничный сквер
Облака заплывают,
Словно стаи химер.
Или это курилен
Сладковатый дымок?
И лежишь, обессилен,
И в бреду изнемог.
Тут моление Индре
И тяжелый угар,
И в пальто, и в цилиндре
Перед входом швейцар.

* *  *
Мир всегда тревожен.
Калидаса

Я шел по краю джунглей в гору
Через шипение и гам
Созданий, затевавших ссору,
Как будто защищавших храм.
Я откупался малой данью,
И в лиственный зловещий мрак
Свою ватагу обезьянью
Урчащий отводил вожак.
И лепетал ручей чуть слышный.
К нему возникшие вдали
С надеждой на свиданье с Кришной
С кувшинами индуски шли.
Но грубый отпрыск Ханумана,
Природы хмурое дитя,
Бубнил, что будущность туманна,
Почесываясь и кряхтя.
Что страшен мир за этой чащей,
Что тягостны цветные сны,
Что этот вид прямоходящий
Не обойдется без войны.

ПРЕДТЕЧА
Нечаева старик Бакунин
Учил, как неслуха игумен,
Законы общества принять,
Проникнув, ради разрушенья,
Его изведать прегрешенья...
Ан нет, не сдвинул ни на пядь!
Вот и с годами не оттаяв,
Не мог душой кривить Нечаев
И в равелине ведь не зря,
Свирепой злобою горя,
В записке бисерной и даже
Им сагитированной страже
Твердил одно: «Убить царя!»

ПЕТР ТРЕТИЙ
Грубоватый, трусливый ребенок
Жил под сенью голштинских знамен,
В своре мопсов своих и болонок
Презирая свой варварский трон.
Жил с любовью к Фредерику пылкой,
Слишком умной жены не любил.
Вот и рухнул, заколотый вилкой,
И Петрополь его позабыл.
Но еще содрогнулись дворяне,
Услыхав, что по воле небес
Мчится он в оренбургском буране
И в неистовом бунте воскрес.

Мы не пойдем к свободе наживы.
В. И. Ленин
 * * *
Базар верблюжий и овечий
Давно машинами забит.
В чересполосице наречий
Славянский говор позабыт.
Уже блаженства жизни детской
Не испытаешь больше ты.
Булыжник улицы Советской
Асфальта спрятали пласты.
И стало, былью зарастая,
Названье старое мертво.
Социализма ложь святая
Признала правды торжество.
* * *
Все вещи в труде.
Екклесиаст

Все чудятся сокровища хозмага.
Как в отрочестве с жадностью влекли
Шампуры и вощеная бумага,
Котлы и рюмки, лампы, фитили!
Ах, навсегда исчезла эта упряжь,
О ней и память стерлась колдовски.
Спецовку сносишь и топор зазубришь.
Ржавеет нож, ломаются тиски.
Гляди — как быстро истлевают вещи!
Слова прочней. И вновь Екклесиаст,
Отчасти утешительный и вещий,
Свою печаль столетьям передаст.

АНАТМА-ВАДА — БЕЗЛИЧНОСТЬ
В броуновском движении,
В сутолоке слепой
Кружишься все блаженнее,
Сблизившийся с толпой.
Даже соединившийся,
Смутной душой своей
С общей стремниной слившийся,
Словно бы ставший ей.
Поисками бессонными
Будущность обнаружь —
Слитность со всеми сонмами
Развоплощенных душ.
* * *
Вообрази тех странников небесных,
Плывущих в многозвездной черноте,
В бесчисленных вращающихся безднах,
Вертящихся в бессчетных фуэте.
Так долог путь, но божий мир не тесен.
Метеориты эти иногда
Заносят и таинственную плесень
Туда, где разливается вода.
Однажды твердь прорежет луч алмазный,
И на одной из молодых планет
Появятся какие-то миазмы
И Моцарт через мириады лет.

.

Композиция   А. Сичанин