Высота 2248. Глава 21

Глава 21. Новое место — новая жизнь

     Казарма была полупустая. Четверо дневальных занимались уборкой помещения. Дежурный по роте расхаживал туда-сюда и погавкивал на дневальных. В блатном углу, сидя на кроватях, о чём-то беседовали «пацаны». В их сторону я даже не смотрел. И они не особо мной интересовались.
     Ротный всё не шёл. Сергей подошёл ко мне с банкой и заострённой палочкой.

     — Вот, чтобы время зря не терять, подписывай форму.
     — А что это такое?
     — Хлорка.
     — Вот образец, — он протянул мне листочек — По нему и работай.

     Я стал выводить на левой стороне х/б печатными буквами «р.п/с Кованов А. Н.» — рядовой переменного состава. Такая, значит, теперь у меня должность. Потом подписал штаны, шапку, ватную куртку с цигейковым воротником («пошив») и сапоги во внутренней стороне.
     Из блатного угла мимо меня продефилировал какой-то боец.

     — Новенький?
     — Так точно.
     — Статья?
     — Двести сорок вторая. Три года.
     — Ясно. Понятно. Хорошо. Мужик?
     — Мужик. Ещё вопросы есть?
     — А, чё? Спросить нельзя?
     — Можно.
     — Откуда родом?
     — Алтайский край. Служил в Якутске.

     Любопытный ушёл в умывальник. Я дул на хлорные надписи, чтобы скорее высохли. Вдруг, ротный придёт, а я в белье сижу. Непорядок. Когда подсохло, я подшил свежий подворотничок, оделся, застегнулся на все пуговицы и крючок, подтянул ремень по уставу. В положенном месте начистил до блеска свои кирзовые сапоги. К знакомству с командиром роты готов!

     Время приближалось к 14 часам. Ротный всё не шёл. Где-то задерживался. Сергей вышел из канцелярии, глянул на часы над дневальным, и махнул мне рукой.

     — Давай, на обед!
     — А ротный?
     — После обеда будет. Сам, наверное, шамает.

     В это время дневальный рявкнул: «Рота строиться на обед!» Изо всех углов казармы потянулись рядовые переменного состава. Построились на «взлётке». Человек двадцать пять. По этому небольшому строю уже был заметен «кастовый состав» подразделения. Впереди, не соблюдая правило построения по росту, стояли «пацаны». Человек двенадцать. Среди них, по заискивающим взглядам, сразу определялись трое «шестёрок». Над ними возвышался двухметровый богатырь с типичными чертами кавказского джигита — смотрящий Олег Касаев. Далее шли «мужики» — канцелярская братва, двое дневальных, ещё парочка и я с ними. Конец строя заняли «черти» с опущенными в пол глазами. Четыре человека.

     Надели пошивы и шапки и, в колонну по два, спустились вниз. И зашагали в сторону столовой. Столовая была огромная. Навскидку, в ней одновременно могли принимать пищу три роты.

     Столы не были накрыты, как в моей части. Мы выстроились цепочкой у окна раздачи. Поднос, две алюминиевые тарелки, алюминиевые кружка и ложка. Раздатчик действовал по-свински, шлёпая большим половником еду так, что брызги летели во все стороны. Гороховый суп, овсяная каша с тощей котлеткой из хлеба и сала и две трети кружки кислого компота. Хлеба три тонких кусочка. Поплёлся с подносом за Сергеем — пока единственным знакомым.

     — Вот эти столы — махнул он рукой — для «мужиков». Блатные всегда ближе к кормушке. А в том углу — «черти». И за последним отдельным столом «пид**ры». Их в батальоне семь человек. В нашей роте таких нет.
     — Присматриваюсь я, Серёга. Запоминаю.
     — А на гражданке кем работал? Или студент?
     — И студент, и поработать успел. Учитель я.
     — Ого! А по какому предмету?
     — Учусь на географа-биолога. Сейчас в академе. Первый курс отучился очно. Потом у меня дедушка заболел. Перевёлся на заочное, и почти год отработал учителем географии и истории в своей же школе.
     — Как же тебя без образования на работу взяли?
     — Директор у нас хороший. Вот и взял. Обещали, что в армию не возьмут. Как сельского учителя. Но…
     — Да, уж… Не попал бы в армию, не попал бы в дисбат.
     — Теперь-то, чего после драки кулаками махать?
     — Вот мы с тобой и домахались. — горько усмехнулся Сергей — Ты прапору махнул, а я… Короче, когда меня в «молодые» переводили, решили традицию изменить. Двое против меня в перчатках тренировочных на спарринг вышли. А потом перчатки сбросили и начали реально меня молотить. А у меня перчатки старые. На шнуровке. Не снять никак. Ну, ногами, локтями и зубами пришлось. Обоим сломал носы, одному руку. Тоже «трояк» схлопотал. Через четыре месяца обещали УДО.

     Вдохновлённые мечтами о светлом будущем, вернулись в казарму. Сергей ушёл заниматься своими делами. Я полюбопытствовал, как устроены умывальник и туалет. Чистенький кафель, вычищенные толчки. Не унитазы, а как на вокзале — в приседе. Вдоль стены напротив — двадцать писсуаров. Это не якутский летний «домик на курьих ножках».

     Выхожу и слышу крик дневального: «Рота, смирно! Дежурный по роте на выход!»

     Замираю в трёх шагах от двери в санузел. Из спального помещения рысью вылетает сержант, затем переходит на строевой шаг, вскидывает руку к шапке и рапортует: «Товарищ майор! За время вашего отсутствия происшествий не случилось! Дежурный по роте сержант Петренко!» Майор ответил: «Вольно». Сержант, как положено, рявкнул: «Рота, вольно!»

     Майор потопал ногами, снял перчатки, стряхнул снег с шапки о колено и стал расстёгиваться, не обращая на меня внимания. Беру инициативу в свои руки. Строевым шагом подхожу к майору и докладываю: «Здравия желаю, товарищ майор! Рядовой Кованов для прохождения дальнейшей службе во второй дисциплинарной роте прибыл!»

     Он окинул меня взглядом сверху вниз и пристально посмотрел в глаза. И я глаз не отвожу. Наблюдаю за реакцией. Он отвёл глаза первым и сказал: «Майор Кучма. Командир второй дисциплинарной. Две минуты. Разденусь и заходи». Ротный вошёл в кабинет, а я глянул на часы. Ровно через две минуты я постучал в дверь.

     — Входите!

     Захожу в кабинет. Сразу замечаю, что стены и дверь с внутренней стороны имеют шумопоглощающее покрытие. Значит, снаружи ничего не слышно. И все разговоры остаются внутри кабинета.
     Майор Кучма стоит у стола. Сапоги сияют, форма хорошо ушита, портупея не болтается. На правой стороне груди два «ромба» — один суворовского училища, второй высшего военного. На левой стороне — планки стандартных наград в два ряда. Аккуратист, причёсан, хорошо выбрит. Спина прямая, плечи расправлены. Внешний вид вызывает уважение. Тем паче, что службу ротный начинал в суворовском училище. Значит, солдат должен понимать. Если характер в этом заведении не испортился.

     — И за что же ты, бравый солдат, сюда попал?
     — Статья 242, товарищ майор.
     — Дело твоё мне пока не принесли. Давай сам. В двух словах: чем не угодил тебе начальник, что ты на него с кулаками полез?
     — Боюсь, что в двух словах не получится. Постараюсь кратко. Отдыхал после караула. Прапорщик в пьяном виде грубо разбудил и начал грязно оскорблять мою мать. Пришлось сделать ему замечание, на что он первым ударил меня в грудь. Ну, а я… Просто неудачно махнул рукой сверху вниз.
     — Махнул он… — усмехнулся Кучма, — Какими словами оскорблял?
     — Повторять не буду. Он старшиной служит в роте, где почти все азербайджанцы. Вот у них и научился. Терпеть такое не в моих правилах.
     — О, как! Значит, по правилам живёшь? Или, всё-таки, по понятиям?
     — По правилам. Это просто нелепая случайность. О которой сожалею. Но простить обидчика не могу. Даже на суде я просил, чтобы он публично извинился за оскорбление. Не стал. И я его не прощу. Подлость прощать нельзя.
     — Кто тебя такого правильного воспитывал?
     — Дедушка. Фронтовик. Старшина 4-го Украинского фронта.
     — Выходит, подвёл деда.
     — Сначала я тоже так думал. А теперь думаю, что мой дед не просто рукой махнул бы. А врезал бы хорошенько.
     — Суровый дед.
     — Не суровый. Справедливый.

     Вижу, взгляд у ротного стал теплеть. Хотя тонкие губы плотно сжаты. Доверяет, но не совсем. Хорошо, что в юности читал книгу по психологии. Пригодилось. Дальше решил зайти с «козырей».

     — Товарищ майор, я хочу добросовестно служить и, если получится, уйти отсюда по УДО. Никаких неприятностей с моей стороны не будет. Ни в какие группировки вступать не собираюсь. Если мне сказали, что я здесь считаюсь «мужиком», то мужиком и буду. Настоящим мужиком.
     — Как зовут?
     — Александром.
     — Скажи мне, Александр, что полезного ты можешь сделать для роты? Таланты есть?
     — Могу быть художником-оформителем. На гитаре немного играю. Почерк хороший. Печатаю на машинке. Черчением владею. Могу столярные и плотницкие работы выполнять. Копать, если надо. Я человек деревенский. Работой не гнушаюсь. Если чего-то не умею — научусь.
     — Хорошо, — майор Кучма потёр руки — Иди пока. Я подумаю, как лучше применить твои таланты. Нет! Постой! А что с губой?
     — На гауптвахте споткнулся. И об угол.
     — Ну-ну… Всё понятно. Значит, спрашивать тебя о том, что творится в роте за спиной у командиров бесполезно?
     — Так точно.
     — Иди. Ребята из канцелярии тебе всё расскажут.



     Я вернулся в канцелярию. Сергей сидел за столом один. Он поднял голову и вопросительно посмотрел на меня.

     — К тебе отправили.
     — Как тебе Кучма?
     — Вроде, ничего. Но двойное дно в нём есть.
     — Правильно приметил. Хохол же. Хотя неправильный хохол. Любит идеальный порядок и не терпит расхлябанности во внешнем виде. А я смотрю, ты хорошо подготовился.
     — Как чувствовал. — усмехнулся я в ответ.
     — Короче, второй взвод, второе отделение. Взводный у нас тоже хохол — лейтенант Загорулько. Замкомвзвода ты вилел. Дежурный по роте. Тоже хохол. Парень нормальный, если сам не накосячишь. И командир части хохол — полковник Десятник, начальник штаба у него — подполковник Швачка.
     — А что за прибалты меня сюда доставляли? Конвойная рота что ли? Злые, как собаки.
     — Литовцы. Большая часть из них в конвое. И некоторые сержанты в ротах. Нелюди. Ненавидят нас и вообще службу в армии. Чуть ли не в открытую говорят о ненависти к Советскому Союзу. Вот тебе и «гласность» горбачёвская.
     — Понятно…
     — Они даже обращаются к переменникам не по уставу, а: «Эй, ты, еблан, иди сюда!» И всё через губу. Просто твари. Понимают, какая им дана власть, вот и отрываются. Кстати, они конвоируют на работы. И, не дай Бог, тебе что-то вякнуть, или сделать не так. В нарушение устава, автоматы у них всегда сняты с предохранителя. Стреляют сначала на поражение, а потом в воздух. Пойди и докажи, что было наоборот. За этот год уже троих на тот свет отправили. Якобы за попытку побега. И всё им с рук сходит.
     — Спасибо, Серёга. Ты настоящий мужик.

     После 17.00 в казарму потянулся народ. Рота возвращалась с работы. Злые, усталые, но по своему счастливые. Впереди ждал ужин и долгожданный сон. Помещение стало похожим на улей. Закономерно хаотично бойцы перемещались между спальным помещением и санузлом, приводя себя в порядок. В 17.45 прозвучала команда: «Рота, выходи строиться на ужин!» Народ стал одеваться и выходить на улицу. Я следом. Построились повзводно на тротуаре у роты. Сергей Яковлев оказался позади меня, а я в первой шеренге. Дали круг по плацу с песней «Идёт солдат по городу…» и остановились у столовой. Забегали внутрь колоннами, начиная с правого фланга. Раздатчики привычно шуровали еду по тарелкам, расплёскивая по сторонам. Сели с Сергеем за тот же стол. На ужин была гороховая каша с костями. Кто-то вякнул за спиной: «Ну, сегодня не только портянками будет вонять, но и пердежом!» По столовой пронёсся хохот, который обрубил рык ефрейтора в красных погонах: «Закрыли пасти, ебланы!!! Вместо ужина строевую хотите?!» Дальше было слышно только звяканье ложек».

     «Рота, закончить приём пищи!» Доел, не доел — все встали и понесли подносы в окошко посудомоечной. И на выход. Снова круг по плацу с песней. Несмотря на паршивое настроение, все орали, что для «солдата главное, чтобы его далёкая любимая ждала». Возле здания дали команду «вольно» и народ разбрёлся. Кто в казарму, кто в курилку.
     До 21 часа было «свободное» время. Ну, как свободное? Привести себя в порядок, подшиться, написать письма домой… Это в идеале. Но, обычно, у сержантов находились задания. С 20 до 21 обычно рота драила казарму. Получить «люлей» от Кучмы не хотелось никому. Самой трудоёмкой работой было приведение в порядок пола. В отличие от крашеных полов в казармах Якутска, полы здесь были покрыты мастикой. Значит, их нужно было постоянно натирать до блеска. Когда пол становился совсем тёмным, мастику меняли. Об этом я расскажу позже.

     Сергей притормозил меня у входа, удержав за ремень:

     — Не торопись. Пошли в курилке постоим. А то припашут тебя. Как новенького.
     — Да я же не курю.
     — Пошли, говорю.

     Курилка… Это четыре скамейки квадратом и «пепельница» из обода от «ЗиЛ-130» посередине. Человек пятнадцать уже были внутри этого квадрата. По огонькам сигарет было понятно, что курят «цыганочку» — одну сигарету на двоих-троих, бережно передавая друг другу. С куревом, видимо, была большая проблема. Табачного довольствия в дисбате не было. Поэтому куревом разживались раз в месяц, когда получали посылки из дома. Часть сигарет забирали литовцы на досмотре, часть передавалась «пацанам» в виде дани за спокойную жизнь. Оставалась примерно треть. 5 — 6 пачек, которые приходилось каким-то образом прятать и тянуть до следующей посылки. Их получали в разное время. В зависимости от даты поступления в дисбат. Долгожданную весточку из дома могли придержать на неделю, чтобы выдать примерно в положенный срок. Мужики, сбиваясь в небольшие группы, договаривались: «Сегодня курим твои, через неделю мои, через другую — «евоные». Солдатская смекалочка!
     Сигареты «Прима» или «Памир» без фильтра курили с иголки. Оставшуюся «пяточку» потрошили и забивали в папиросный цилиндр, сдвинув трубочку с картона, либо крутили самокрутки и козьи ножки.

     Встали рядышком с курильщиками. Смотрим в сторону дверей. Выходит сержант, озирается по сторонам. Сергей развернул меня спиной к сержанту, а сам взял сигарету у соседа и набрал дым в рот, выпустив большие клубы в морозный воздух. Увидев мой вопросительный взгляд, передал сигарету мне. Пришлось проделать то же самое, чтобы сержант не припахал к уборке помещения.

     Минут через двадцать поднялись на второй этаж. Казарма гудела на все голоса. Сделали вид, что собираемся подшиваться. Ровно в 21.00 прозвучала команда дневального: «Рота, выходи строиться на вечернюю прогулку и вечернюю поверку!» Оделись, вышли, повзводно и поротно построились на плацу. В этот вечер я увидел дисциплинарный батальон в полном составе. Шесть рот по 120—130 человек. Под восемьсот набирается.

     Что такое вечерняя прогулка? Это та же самая строевая подготовка. Батальон повзводно марширует на плацу. И каждая рота орёт свою песню. Всё это смешивается в какую-то какофонию. Прогуливались минут сорок. Потом вечерняя поверка. Дежурный по роте выкрикивает имя, отвечаешь «Я!» и бегом в казарму. Снял верхнюю одежду, туалет, умывальник и в спальное помещение. Везло тому, у кого фамилии были в первой половине алфавитного списка. Времени у них было больше. На кровати садиться или ложиться было запрещено. Сходил в туалет, сядь на свой табурет. За три минуты до отбоя стоишь спиной к своей кровати. Ровно в 22.00 звучит команда «Рота, отбой!» и, вслед за ней, задвигается решётка. Дежурный по роте вешает замок и прячет ключ в карман. До шести утра…

     Улеглись… Да не спится что-то. Мандраж непонятный. Привык в тюрьме спать «на один глаз», находясь в полной боевой готовности. «А тут, на новом месте, как оно будет? Прописку в канцелярии прошёл, можно сказать, успешно. С ротным тоже всё, как надо. Накосячить не успел. Интересно, а „пацаны“ тоже прописывают? Их с шестёрками не двое-трое. Не отмахнёшься в ограниченном пространстве между двухъярусных кроватей. И не впишется никто. Своя рубашка ближе к телу. Ну, если что, табуретки под рукой всегда есть» — с такими грустными мыслями уснул. Показалось, что вот только закрыл глаза, прозвучала команда: «Рота подъём!» и решётка открылась.

     Соскочил, рысью в туалет, умылся, оделся, заправил кровать. Нашёл глазами Сергея. В отличие от меня, он не очень-то торопился. Он о чём-то переговорил с сержантом Петренко и вернулся в спальное расположение.

     — Короче, я договорился. Сегодня у тебя будет первый рабочий день. Едешь во второй команде на строительство курятника.
     — Куда?
     — На курятник. Короче, я сказал, что ты умеешь опалубку делать. Справишься?
     — Доводилось. Справлюсь.
     — Короче, делаешь морду кирпичом, изображая из себя плотника. И колоти гвозди потихонечку. А раствор «черти» мешать и заливать будут. Обед привезут. Часам к пяти вечера вернётесь в казарму. Да, кстати, портянки двойные намотай. Иначе без ног останешься.
     — Спасибо, Сергей.

     После завтрака — развод. На трибуне я впервые увидел командира батальона - полковника Десятника. Этакий колобок в шинели, в высокой полковничьей папахе. Роста в нём было чуть больше метра шестидесяти. Рядом стоял долговязый усатый подполковник — начальник штаба подполковник Швачка. Комбат был ниже его плеча. «Дон Кихот и Санчо Панса, — подумал я — Только, наоборот, по должности».

     Впереди меня ждал первый рабочий день. Где он этот курятник? Пойдём пешком или поедем? Хорошо, что мороз поменьше стал. Минус десять — не минус пятьдесят.