Высота 2248. Глава 20

Глава 20. Дисциплинарный батальон

     После суда меня повели в столовую. Под конвоем. Чувствуя солдатскую солидарность, накормили меня до отвала. Повар-узбек, отслуживший уже полтора года, подкладывал мне хорошие куски мяса и приговаривал: «Кюшай, дарагой, кюшай! Офицерам мясо готовил. Кароший мяса. Кюшай. Дисбат кормить сапсем плохо будет. Кюшай, дарагой, кюшай».

     Обратно из столовой топали в полной темноте полярной ночи. Для января в Якутске день был «тёплый». Всего-то минус 27. Шли по вычищенной дорожке в сторону казармы. Спереди автоматчик и сзади автоматчик. Свои же ребята, но я их не знаю. Спрашиваю:

     — Автомат на предохранителе?
     — Молчать! — рявкнул задний конвоир — Не положено!
     — Просто спросил.
     — На предохранителе, — ответил передний, не оборачиваясь в мою сторону — Задумаешь бежать — с предохранителя снять успею.
     — И что, стрелять будешь?
     — Буду. Я в дисбат или в тюрьму не собираюсь. Мне служить 11 месяцев осталось.

     Дотопали до казармы. Из открывающихся дверей ударил запах армии — ядрёная вакса вперемежку с ароматом портянок. Дневальный, как обычно, выкрикнул: «Дежурный по роте! На выход!» Пришёл сержант с повязкой, о чём-то переговорил с конвойным и махнул рукой вдоль «взлётки»: «До самого конца и налево».

     Ребята в казарме готовились к отбою. Занимались своими делами. Кто подшивался, кто смотрел телевизор, кто писал письма родным. Увидев нас, казарма затихла. Лишь в самом конце казармы я услышал несколько голосов: «Саня, держись! Мы с тобой! Правильно сделал, боец! Не бойся! Всё будет хорошо!»

     Подошли к небольшому спортзалу, созданному солдатскими руками под руководством нашего заботливого старшины Петра Ильича Тихомирова. Из него предусмотрительно убрали все тяжёлые предметы — штанги, гири, гантели — чтобы я, осуждённый, ничего такого не сделал. А я что-то эдакое делать и не собирался. На татами стояла двухъярусная кровать и табурет. Мне было отведено верхнее место. Злой задний конвоир хотел было пристегнуть меня к кровати наручниками, но добрый передний сказал: «Он и так никуда не денется».

     Улеглись спать. Я долго не мог уснуть, обдумывая день прошедший. Казалось мне, что уже завтра меня повезут в дисбат. Но это мне только казалось. Добрый конвоир, облокотившись на стену, придрёмывал в углу на табурете, а злой надсадно храпел на нижнем ярусе.

     Наутро сходили на завтрак и, прямо у столовой, меня снова усадили в «УАЗ-469».

     — В аэропорт? — спросил я конвойного.
     — Размечтался. На гауптвахту.
     — Так ведь суд уже состоялся…
     — И чего? Персональный самолёт, что ли для тебя приготовили? Наберут вас, бедолаг, побольше и отвезут.
     — Что ты с ним разговариваешь? — возмутился злой — Не положено! Настучит ещё.
     — А за «настучит» могу и настучать. По голове. Мне уже терять нечего, — огрызнулся я и получил удар локтем в бок — Да я пошутил. Что ж ты злой такой? Тебе не в связи служить, а в «вологодском конвое». Вертухаем.
     — Чего?! — возмутился злой — Какой конвой?
     — Вологодский. Самый злой. «Шаг влево, шаг вправо, прыжок на месте считаются попыткой к побегу. Стреляю без предупреждения». При Сталине было. Слышал?
     — Грамотный что ли?!
     — Ага! Грамотный. С неоконченным высшим.
     — Вот про своё неоконченное высшее в дисбате расскажешь. Шутник. Там тебе из башки табуреткой твоё образование вышибут.
     — Был что ли? В дисбате?
     — Бог миловал…
     — Ты же комсомолец. А Бога поминаешь.
     — Врежу сейчас. Имею право.
     — Попробуй…
     — Хорош!!! — прикрикнул добрый — Развели бадягу.

     Дальше ехали молча. До самой, уже хорошо знакомой мне, гауптвахты.

     Я уже не чувствовал себя перепуганным мальчишкой, ожидающим порки за провинность. Первая полуголодная «отсидка» и время пребывания в СИЗО, научили меня отстаивать своё право на жизнь и нормальное отношение. Не смотря ни на что. Поэтому вести себя я начал иначе, чем в первый раз.

     На гауптвахте оказались две камеры для осужденных. Двухместные, 3х3 метра. С деревянными топчанами, которые были сделаны основательно. Даже с подголовником. И не пристёгивались к стене на день. Можно было лежать сколько угодно. Под окном был приделан небольшой деревянный столик. На одной ноге. Как в железнодорожном вагоне. На табурете, привинченном к полу, стоял термос с питьевой водой. И две кружки всегда были под рукой. Уже более комфортабельно, чем было раньше. Только «параши» не было. В туалет выводили три раза в день. Если очень приспичит, то ещё в промежутках между. И не на улицу, а в караульном помещении. Короче, у осужденных было «привилегированное» положение по сравнению с подследственными. И, на радость мне, в камере лежала потрёпанная книга. Мой любимый «Робинзон Крузо».

     На вечерней поверке я сказал начкару о том, что моё житие в качестве подследственного было полуголодным. Он убедил меня в том, что меня поставили на довольствие с завтрашнего дня. Сегодня придётся потерпеть. А завтра и далее всё будет как положено: завтрак, обед и ужин. И то хорошо.

     В этот день мне казалось, что через день-два, максимум три, я покину это заведение и поеду в дисбат. Но… Дни шли, а я всё влачил бессмысленное существование в этой камере. Читал, спал, занимался физическими упражнениями и считал дни. И никто мне не мог ответить на вопрос: сколько это будет продолжаться? А, с другой стороны, куда мне торопиться? Срок идёт…

     22 января у меня появился сосед. Анатолий, родом из Подмосковья. В армии отслужил год. Был водителем на «таблетке» — УАЗ-452 при санчасти у «летунов». Да попала парню, как говорится, шлея под хвост. Отвёз болящего солдатика с аппендицитом в госпиталь, а на обратной дороге остановился и познакомился с девчонками. И пошло-поехало. Девчонки раскрутили его на «Портвейн», выпили и закусили. Предались утехам прямо в машине на носилках. Ещё выпили. И ещё. Распрощались с клятвами снова встретиться. На обратной дороге Толя не справился с управлением, снёс забор и въехал в угол частного дома.

     В результате Толя схлопотал 2 года 8 месяцев дисциплинарного батальона за угон автомобиля и совершение дорожно-транспортного происшествия. Кроме этого ему предстояло выплатить в доход государства и пострадавшим кругленькую сумму — 860 рублей. А это почти 9 среднестатистических месячных зарплат в то время. Родители горе-водителя сняли деньги с книжки и выплатили ущерб. Поэтому Анатолию скостили 4 месяца. А то бы «трояк» получил точно.

     Дни вдвоём потекли веселей. Играть в «молчанку» было невмоготу. Болтали о том, о сём, обсуждали перестроечные реформы и строили планы на будущее. Каким бы странным не казалось это поведение, но мы, девятнадцатилетние парни, не ставили на себе крест. Мы были уверены в том, что в будущем всё будет хорошо. Главное — пережить дисбат, дослужить срок, положенный после дисбата, а там… Там будет новая жизнь. И всё, что с нами произошло, забудется как страшный сон. Жаль только потерянные годы. Очень жаль.

     Вечером 12 февраля 1986 года за нами приехали два капитана. «Летун» за Анатолием, и мой замполит капитан Коробков, за мной. Части наши находились по соседству, поэтому и решили везти нас на одной машине.

     Приехали в гражданский аэропорт Якутска, прошли регистрацию и заняли места по соседству в самолёте АН-24. Взлёт в 23.30. Три часа спустя приземлились в Чите. В зале ожидания нас передали конвою войсковой части №44311. И этой ночью начался новый этап моей жизни.

     За нами двоими приехал конвой из шести человек в красных погонах. Не в малиновых внутренних войск, а именно красных с буквами СА. Конвойные вели себя грубо. Заталкивали нас в машину прикладами автоматов, разговаривали с прибалтийским акцентом. И всем своим видом показывали пренебрежительное отношение к нам, как надсмотрщики на рынке рабов. Возглавлял конвой высоченный капитан со стеклянным взглядом.

     Автозак долго петлял по улицам ночной Читы, миновал дорожный знак «Посёлок Каштак» и, наконец, въехал на территорию 36-го дисциплинарного батальона. В ярком свете прожекторов нас вытолкали из машины и бегом направили в сторону гауптвахты. Ошмонали, у Толи забрали сигареты и трёхцветную шариковую ручку и всё расспрашивали, есть ли у нас деньги. Осмотрели с головы до ног и, убедившись в том, что х/б на нас старенькое и сапоги так себе, на более худшие менять не стали. После этого рассадили нас по разным камерам. С этого дня своего попутчика я практически не видел, потому что попали мы в разные роты. А времени найти друг друга, не было.

     Утром 13 февраля 1986 года нас разбудили часов в восемь, и повели в штаб. Я стоял у окна напротив двери в канцелярию и смотрел на территорию дисбата. Она была отделена от здания тремя рядами колючей проволоки и контрольно-следовыми полосами. Далее был трёхметровый железобетонный забор с «путанкой» по верху. По углам располагались четыре вышки с часовыми. Три дополнительные вышки были между ними по периметру. Прямо посередине был огромный плац. По нему маршировали строем роты. Причём каждая из них пела какую-то свою песню. Нестройный строевой шаг в сочетании с рёвом голосов создавали какую-то удручающую какофонию, от которой становилось худо. «И в этом дурдоме мне предстоит провести часть жизни» — подумал я — «Вот бы повезло выйти раньше. По УДО. Тогда остаётся год и два месяца. Как-нибудь…»

     Слева от плаца высились две трёхэтажных казармы. Слева, за ними — полоса препятствий. Прямо за плацем располагался клуб, слева от него столовая. За ней баня и медпункт. Всё на максимально ограниченном пространстве. С точки зрения охраны, значительная часть территории простреливалась с шести вышек.

     После допросов-расспросов в канцелярии штаба, двое конвойных повели меня на КПП. Небольшое одноэтажное здание с комнатой дежурного и длинным коридором с двумя «вертушками» — турникетами. Вторая дверь из коридора вывела нас в режимный шлюз. За вторым рядом колючки без привязи бегали немецкие овчарки. Видимо почуяв новенького, они стали яростно нас облаивать.

     У ворот во внутреннюю зону меня передали сержанту. На нём тоже были красные погоны. А на мне… На моей форме погоны и петлицы отсутствовали. Только х/б, ремень на поясе и кирзовые сапоги указывали на мою принадлежность к армии. Сержант повёл меня вдоль колючки в сторону бани. В предбаннике, раздетого догола, меня осмотрел санитар и буркнул: «Нормально». Душевое помещение напомнило мне Освенцим. Вдоль потолка шли шесть рядов труб. С них свисали трубки с кранами и рассекателями. В Освенциме через такие трубки пускали удушающий газ. А здесь плохо шла едва тёплая вода. Кое-как помывшись, я получил бельё и портянки. Мне всучили кисточку с вонючей белой краской и велели на спине х\б и ватника нарисовать круг диаметром около 40 сантиметров. Внутри него цифру 2 и две буквы по обе стороны от неё — Д и Р. Это означало вторая дисциплинарная рота. Краска высохла минут за 15, пока сержант трепался с санитаром и банщиком о делах обыденных.

     Далее начался путь в казарму. Прямо до столовой, поворот под прямым углом, прямо до клуба, снова поворот и вот он — моя казарма. Та, что ближе к клубу. Любой солдат знает, что плац — «святое место». Переходить его вальяжным шагом наискосок, значит, схлопотать пару нарядов вне очереди. Поэтому и шли шахматным конём.

     По сравнению с Якутском, мороз здесь был помягче. Около минус двадцати всего-то. И снега было не так много. Хотя я знал, что и такого мороза с ветром, характерным для резко континентального климата Забайкалья хватает для того, чтобы человека превратить в ледышку.

     Зашли в казарму и поднялись на второй этаж. Это теперь мой «дом родной», как сказал сержант. Большое помещение, дневальный у противоположной стены напротив двери. Справа от него каптёрка и кабинет командира роты, слева двери в умывальник и туалеты. Напротив них «Ленинская комната». Справа от хода спальное помещение, отделённое решёткой. От него по правую руку, напротив кабинета командира, дверь с надписью «Канцелярия». Вот в неё-то сержант меня и завёл. «Принимайте новенького» — сказал он и закрыл за мной дверь.

     В помещении на два больших окна с решётками стояло пять столов. Один слева, два вдоль окон и два посередине. Справа на стене висела школьная доска. Рядом с ней стояли металлические штативы для плакатов и карт. Видимо, здесь проводятся какие-то учебные занятия.
     На меня уставились четыре пары любопытных глаз. Я представился, как учили:

     — Осужденный Кованов. Статья 242. Прибыл для дальнейшего прохождения службы.
     — Откуда? Какие войска? — спросил здоровый парень, сидевший за столом слева. Он был без ремня, в расстёгнутой до пупа хэбэшке и в тапочках на босу ногу. С первого взгляда видно — спортсмен и качок.
     — Из Якутска. ВКС, — ответил я и краем глаза заметил, как один из присутствующих пошёл к двери и закрыл её на ключ. Это был «звоночек». Соответственно напрягся, будучи готовым к любой ситуации.
     — Что за ВКС?
     — Войска космической связи.
     — Ни **я себе! К нам космонавт заехал, братцы! — скривился «спортсмен», поглядывая на товарищей — И чё? Кому рыло начистил?
     — Прапорщику. За то, что он оскорблял мою маму.
     — Маму? Ты чё, маменькин сынок?
     — Никак нет.
     — А чё за маму вписывался?
     — А ты бы не вписался, если он говорил: «Я твою маму **ал»? Вот за это я ему и въ**ал.
     — А отслужил сколько? Ну, до этого случая.
     — Пять месяцев.
     — Так ты душара!!! В молодые тебя перевели?
     — Нет.
     — Тогда ты вечный! Быть тебе «чёртом»!
     — А ты меня в «черти» не прописывай. Я мужик. И точка.
     — Поглядите, ребята, а душара к тому же и шибко борзый.

     Он вышел из-за стола и встал напротив меня метрах в трёх. Смотрю на него. Левая нога впереди. Значит, правша. Стоит так, словно собирается бить ногой. Судя по расстоянию, скорее в прыжке. Чтобы сразу наповал. Ну и я подготовился.

Как ни старался он скрыть удар, я принял его правую ногу на блок и подсёк левую. «Спортсмен» грохнулся на пол. И в этот момент я получил удар в затылок. В глазах потемнело, и я на мгновение потерялся и опустился на одно колено. Меня, естественно, сшибли и начали охаживать ногами. Один удар в лицо я всё-таки пропустил. Губу разбили. Уворачиваясь, я свалил одного из них, и с четверенек соскочил на ноги. Оказавшись в углу, я схватил один из штативов и заорал: «Поубиваю, скоты **аные! Молитесь, твари!»

     Парочку зацепил по ногам, и все мои обидчики шарахнулись в противоположный угол. И заорали наперебой:

     — Хорош!!! Мы пошутили!!! Это проверка!!!
     — Ни **я себе проверка! — рявкнул я в ответ и поставил штатив в угол — Что же вы, твари, толпой месите? Один на один ссыте? Ну, кто? Давай!
     — Всё! Всё! Успокойся! Всё! — сказал «спортсмен», и протянул мне руку — Проверка закончена. Мужик! Меня Сергей зовут. Яковлев. Десантник из Могочи. Я здесь уже год.
     — Саня. Родом с Алтая. Якутск. ВКС.
     — Где так драться научился?
     — Год армейского рукопашного на родине.
     — Мир?
     — Мир.
     — Чай пить будешь? С пряниками.
     — Буду.

     Сергей подошёл к своему письменному столу и вытащил из ножек четыре гвоздя. Они не были забиты, а просто вставлены в отверстия. Затем вынул полку из-под столешницы, и выудил изнутри литровую банку и кипятильник. Налил воды из крана и стал кипятить воду. Один из моих обидчиков стоял на шухере. Вода закипела. Сергей сыпнул заварки и накрыл банку листком бумаги. Заметив мой взгляд, он улыбнулся.

     — Это называется «курок». Ну, тайник, короче. Тут снизу две доски. А мы фанерку вместо дна приладили. Крышку на гвоздики. И баста. Ни один шмон уже прошёл. Не находили. Ты только помалкивай. Ладно?
     — Я же не стукач, — ухмыльнулся я в ответ.
     — Ты за прописку зла на нас не держи. Проверять надо. Всякое бывало. Приходит новенький, вроде нормальный. А на самом деле г**но. И из-за этого г**на страдает вся рота. Здесь что-то среднее между тюрьмой и армией. Как себя поставишь, так и жить будешь. Будь нормальным мужиком, и всё будет нормально.
     — Серёга, мне бы без проблем свой срок отслужить. Или отсидеть? Не знаю, как правильно. Г**ном я никого мазать не собираюсь. И сам не г**но. Если кто-то сомневается — могу в рыло зарядить. У меня не заржавеет. Ни в какие «семейки» вступать не собираюсь. Дружить против кого-то тоже. И в обиду себя не дам. Лучший вариант — выйти по УДО. Но прогибаться под кого-то я ради этого не буду. Говорю один раз. Второй повторять не буду. Сарафанное радио само разнесёт.
     — Тогда объясняю… — запивая пряник чаем, продолжил Сергей — Все здесь делятся на 4 группы. «Пацаны» — это как блатные в тюрьме. Они держат роту. Следят за порядком, решают конфликты и определяют, кому кем жить. Бузить против них не советую. Себе дороже будет. На рожон не лезь, держись стороной. «Мужики» — основная масса. На нас вся работа, общественные мероприятия и прочее. На работе всё решает назначенный бригадир. «Косить» от работы по болезни — дело бесполезное. В санчасти кроме аспирина ничего нет. И это не приветствуется. Один раз, может, простят. Но потом спишут в «черти». А оттуда уже обратной дороги нет. «Черти» выполняют всю грязную работу, сидят в столовой за отдельным столом. И за руку с ними никто не здоровается. Ну, ещё одна каста есть — «пид****ы». Те, которые по жизни такие, сами о себе заявляют. И живут отдельно от общества. Те, которых в тюрьме опустили по беспределу, обычно живут с «чертями». Их «судьбу» «пацаны» решают. Короче, ты первое время держись меня, присматривайся, прислушивайся. И за руки кого попало, не хватай.
     — Понятно…
     — Если какие-то непонятки возникнут, есть смотрящий в роте. Осетин. Олег Касаев. Ты его сразу узнаешь. Самый высокий в роте. И кулаки у него, как твоя голова. На его «шестёрок» не реагируй. На провокации не отвечай. Короче, разберёшься.
     — Поживём — увидим.
     — Чай чего не пьёшь?
     — А как с такой губой? — показал я на себя — Горячо. Остынет, тогда и попью. Пойду-ка, рожу умою.
     — Ещё одно правило, — Сергей почесал макушку — Для новеньких только верхние шконки. Сейчас пойдём в расположение, я тебе покажу место.
     — А у тебя, что за должность?
     — Старший писарь. Эти двое помощники. Ну, и земляк мой. Кстати, а кроме мордобоя, у тебя какие таланты есть?
     — Рисую, печатаю на машинке, плотничаю немного, стеклить умею. Ну и деревенские дела все хорошо знаю.
     — Художники нам нужны. Беру на заметку. Работы сельской здесь нет. Стройка и погрузка-разгрузка. Короче, бесплатная рабочая сила на объектах Министерства обороны. Давай, пошли. Я тебе твоё место покажу.

     Мы прошли в спальное расположение. Решётка, отделяющая спальные места от общего пространства, была на колёсиках. Оказалось, что на ночь её закрывают на замок. В туалет можно выйти только после подъёма. Эта ситуация напомнила мне гауптвахту в Якутске.
     Сергей мне показал моё место на верхнем ярусе, и указал на своё, в соседнем проходе.

     — А в том углу обитают «пацаны». Туда лучше вообще не ходи. Сейчас посиди на табуретке, скоро ротный тебя вызовет.

     Сергей ушёл в канцелярию, а я стал прикидывать по количеству кроватей — сколько же нас в роте? Если все места заняты, выходит 120 человек. И, если всё будет хорошо, то по УДО я смогу выйти через год и месяц с хвостиком.