Калым

   (рассказ по мотивам реальной истории)
А вот был случай в Курганинске. Там много армян живёт, а цыган ещё больше. Естественно, армяне смотрят на цыган свысока, но армяне вообще на всех слегка свысока смотрят, потому что — самая древняя нация — армяне. От них даже греки крещение приняли, а потом мы от греков, а цыгане уже типа от нас.
Ну так вот, жил в городе молодой армянин, звали его, допустим, Ашот. И влюбился он в цыганку, допустим Марину. Так сильно влюбился, что решил на ней жениться. Марине было семнадцать, она была весёлой и приятной на лицо девушкой. Сидела дома с младшими сёстрами, и ей, конечно, тоже, хотелось поскорее выскочить замуж. На свободу, чтобы не висели на ней мать с отцом и все эти понятия из табора, древние как кожа крокодила, и не капали ей на мозги.
Надо сказать, что Ашот был красавчик и уже имел свой бизнес — долю в кафе своего дяди Гургена. За него бы многие и русские, и армянские девки не просто пошли, а побежали бы. «Ай на нэ!» — какой был жених этот Ашот.
Они случайно в магазине познакомились. Маринке не хватило какой-то мелочи на кассе, Ашот подкинул и пошло-поехало. Естественно, никто этому не обрадовался. Где это видано, чтобы армянин женился на цыганке!? «Не-е-е-т!» — как сговорившись, пели хором и те и другие курганинские нацменьшинства.
Короче, никому идея свадьбы не нравилась, кроме жениха и невесты. Только дядя Гурген поддерживал Ашота, потому как у Марины была фигура, как у статуи гимнастки в парке, и он сам был бы не против немножко на ней жениться.
Сестра демонстративно не разговаривала с Ашотом. Мама тыкала ладонью в фото дедушки с бабушкой в золотой раме, как бы призывая их в свидетели, и причитала: «Ты кого в дом привести хочи-ищь? У нас мало хороших девочек, что ли-и?» Запрокидывала голову, клала на неё мокрую тряпку. «Ашотик, ты смерти моей хочи-ищь?» — причитала мама.
Батя Ашота, который занимался разведением окуня, пучил глаза, топал кривыми ножками, грозился отлучить «паршивого ромео» от наследства. Но всё зря, и тогда батя махнул рукой и сказал: «Любовь злая — полюбишь и минтая. Женись хоть на кошке, но без нас».
Цыгане тоже напрягались. Марине-то ведь и восемнадцати ещё не было, но у цыган, как известно, девушек рано замуж выдают, от того их так много, наверное. Отец сверлил дочку острым как цыганская игла взглядом, забрал у неё телефон, запрещал ей выходить из дома.
Марина сбегала, а когда возвращалась, мать хлестала её по плечам кухонной тряпкой, ругалась, мешая русские и цыганские слова. «Кай санас!? Дрянь такая. Кай санас!?»
Марина была старшая в семье из нескольких сестёр. Сёстры её любили и всячески тайно помогали. Предавали Ашоту сведения, носили конфеты, когда Марина была в заточении. И сёстры тоже мечтали, чтобы в них влюбился нормальный парень, который захочет жениться, несмотря ни на что. Мамаша срочно искала жениха среди своих, и когда Марина заявила, что утопится в Лабе, если они отдадут её за другого, в доме невесты явился Ашот и говорит: «Так, мол, и так, люблю вашу дочку. Жить без неё не могу. Она меня тоже любит. Тоже не может. Давайте короче планировать свадьбу».

А папаша у Маринки прибухивал и был ещё тот тип, таких сами цыгане называют — «ржавые». Хитрый, но не умный. В смысле дел с ним лучше не иметь. К нему и погонялово такое прилипло — Ржавый. Выглядел он старше своего возраста, был худым как туберкулёзник,  носил  жёлтые зубы и фальшивую золотую цепочку на шее. По трезвому Ржавый, ездил на «копейке» с прицепом и орал в мегафон: «Металлолом! Скупаем металлолом!»
«Не хочу, — говорит Ржавый Ашоту, — не хочу, чтобы армянское семя проросло в моей дочери». А Ашот ему говорит: «Поздно, папаша, уже, как бы, упало семя в благодарную почву. Проросло, не проросло, непонятно, пока, но я. Я-то честно хочу жениться на вашей дочке».
Тут Ржавый слюною брызнул: «Шалава! Я убью её, эту тварь, убью и в почву закопаю!» А Ашотик спокойно так отвечает: «Не расстраивайтесь, уважаемый, ваша дочь в надёжных руках. Слово даю — всё будет с ней хорошо, а если вы Марину обидите, то вот я вам второе слово даю. Если вы её хоть пальцем тронете, я вас папаша, конкретно зарежу».
Ржавый в душе зауважал Ашота, так чисто для приличия подёргался, пошипел, цену понабивал, а сам думает: «Сколько с него денег можно взять?»
Ладно — говорит: «Ты мне нравишься, парень. Если хочешь на моей красавице дочке жениться, калым знаешь, что такое? За невесту надо деньги дать. Хочешь жениться — выкупай девку». Тут уже Ашот возмутился.
— Она у вас чё, корова, что ли?
— Следи за базаром. Я её семнадцать лет растил. А даром за амбаром. Понял?
— Э-э-э. Нету, нету у меня денег сейчас уважаемый, — говорит жених. — Давайте я вам потом отдам.
— Потом не катит. Бесплатно — иди на русской женись. У нас всё серьёзно. Нет денег — нет невесты.
— Сколько? — спрашивает Ашот.
Ржавый думает: скажу много — клиент соскочит, скажу мало — продешевлю. С одной стороны, за армянина дочь отдавать не хочется — свои осудят, а с другой — деньги нужны. И заламывает цыган за свою дочку миллион рублей наличными.
— Миллион. Не принесёшь — за другого отдам. Вон ко мне через неделю из Ставрополя сваты приедут. На такую конфету, как Маринка, женихи в очереди стоят.
А миллион рублей в 2020 году для провинциального городка были немалые деньги. Но на лице у Ашотика не дрогнул ни один армянский мускул, хоть не было, конечно, миллиона у Ашотика.
— Ладно, — сказал жених, — будет вам миллион наличными, но под расписку.
Ржавый, когда услышал слово «расписка», хитро так улыбнулся слюнявыми губами и говорит: «Ты гонишь, парень. Какие расписки? Свадьба — святое дело. Никаких расписок! Мы же одна семья будем».
Ашот сказал: «Не знаю, как у вас, но у нас принято к деньгам относиться уважительно и такие суммы передавать не только под расписку, но и при свидетелях».
— Да будут тебе свидетели, говорит папаша: жена моя, брат, племянники, тёща. Много будет свидетелей.
— Нет, — возражает Ашот. — Продаёшь товар — выдавай чек.

Ну, что делать. Ржавый согласился, а жених пошёл собирать калым. Мотоцикл продал, там сям занял, а денег всё равно не хватает. Помогла бабка Маринкина, старая гадалка, которая по книге для слепых предсказывала судьбу, она добавила им до лимона. И сказала : "Идите за сердцем,  дети, сердце умнее головы. Дочку родите моим именем назовите-Роза. Всё хорошо будет".
В общем собрал Ашот миллион на выкуп цыганской невесты.
При свидетелях с обоих сторон написал Ржавый расписку, принял деньги в обувной коробке. Пересчитал. Выпили армянского коньяка, закусили мамалыгой (или что там у них было?), даже обнялись и фоточку сделали. Ржавый жмёт руку Ашоту, Маринка счастливая, мама её в серьгах до плеч и в платочке улыбается с коробкой в окольцованных пальцах. А в коробке деньги лежат и радостью светятся — залог крепости будущего брака.
И в общем всё. Самой свадьбы как таковой не было, да и не хотел её никто. Во-первых, деньжищи тратить, кто и зачем будет на понты эти?
Просто тихо расписались, посидели с друзьями в своей же кафешке и всё. Ашот начал на двух работах работать, чтобы долги отдать. Снял полдома на Розочке. Переехали туда. Марина за огородом и кроликами смотрела и в техникум поступила на повара. Ибо учение — свет, а неучение — огород пожизненно.
Так в Курганинске появилась армяно-цыганская позитивная, социальная аномалия. Вполне себе хорошая молодая семья.
И вдруг Ржавого начинает душить жаба, что мало взял. Калым испарился как дым от костра, кончился как бензин в баке, растаял как сахар в кипятке, утёк как «Арарат» из бутылки — оставив после себя сладостное послевкусие и дикую жажду путника в пустыне.
И вот. Пришёл Ржавый к Ашоту и говорит:
— Ты в курсе, что миллион рублей — это только первая часть выкупа была, та которая до свадьбы даётся? А после свадьбы надо ещё миллион выплачивать. Можно не сразу, по частям можно. Такой у нас обычай.
Тут Ашот разозлился и, перейдя на «ты», говорит:
— Я же честно заплатил, сколько ты сказал. Ты же теперь у родной дочки хочешь отобрать. Не стыдно тебе у родной дочки отбирать?
— Это у вас, и у русских родители работают на детей. А у нас дети работают на родителей. Понял? Я тебя не заставлял на Маринке жениться, а я и за тебя нормальным людям отказал, они мне за дочку два лимона предлагали, — сказал Ржавый. — Короче, без базара давай: ещё миллион в кассу или будешь дело иметь с моими ребятами.
— Какими ребятами?
— Серьёзными. Они ещё свой процент сверху накрутят, дороже выйдет.
Ашот парнишка был крепким, в армии уже отслужил, от пола легко пятьдесятт раз отжимался. Думал сначала зарядить Ржавому леща и выкинуть со двора, но взял себя в руки и говорит:
— Иди на базар побирайся, ко мне больше не приходи, не хочу тебя видеть. И в семью мою не лезь.
Ну и чё дальше? Дальше Ржавый звонит цыганским бандитам, заряжает им, что у него некий фраер нецыганский украл дочку, обещал задним числом калым, но после ЗАГСа платить отказывается. А клиент богатенький, с рестораном в кармане. Надо бы его на место поставить. Обманул честных людей!
Бандиты те были не из ржавых. Они и убить могут, если что, а потом слиться в Албанию куда-нибудь, ну и рассудить тоже могут по понятиям, а не как попало. Системные пацаны. Позвонили, забили стрелку. Ашот говорит: «Приезжайте ко мне домой».
Ага. И вот приехали они ко двору, открывает им калитку мужик в грязном белом халате, кровью заляпанном. Халат на груди распахнут, чёрные волосы наружу торчат как кусты неопалимой купины, и в руке его полено. «Заходите, — говорит, — пацаны».
— Ты что ли Ашот?
— Нет, я Гурген, Ашот с минуты на минуту приедет с работы. Заходите. Присаживайтесь у стола. Во дворе на столе тазик с требухой, нож и тушка кроличья.
— Чачи хотите, из тутовника? — спрашивает Гурген. А сам другого кролика за задние лапы вытаскивает из клетки, тот пищит, бедолага, умирать не хочет. Гурген хрясть его поленом по башке, к ветке привязывает, нож берёт и давай свежевать.
— Мы за рулём, — сказали бандиты. — Где Ашот?
И тут ко двору ментовская машина подъезжает, и из неё выходит Ашот, в омоновской форме. У одноклассника взял, на вечер. Одноклассник его и подвёз, типа со смены.
Бандиты поднапряглись, не ожидали они, что мента придётся трамбовать.
— Здорово, пацаны!
Бандиты предъявляют Ашоту, что он обещал денег за невесту уважаемому человеку и не заплатил. На что Ашотик выносит из дома библию, достаёт из неё листочек бумаги, а на нём синим по белому корявым как металлом почерком написано: я такой-то, такой-то, принял у такого-то 1 000 000 рублей в качестве калыма за свою дочь Марину. Подпись, дата. И фото в телефоне показывает, на котором та самая коробка с баблом и счастливые лица родителей невесты.
Посмотрели бандиты на расписку, на ментовскую форму, на Гургена с ножом и потроха в тазике.
— А выкуп-то по факту выплачен. Базара быть не может, — говорят бандиты. — По ходу базара нет. Как говориться: «Хорошего вам дня».
Поехали рассерженные бандиты к Ржавому и предъявили  ему за ложный вызов, за подставу под ментов. Отвезли в лес на берег Лабы, раздели под Адама и говорят: «давай, плыви на тот берег в Адыгею или мы тебя зарежем как кролика.  Выплывешь красавчик, а утонешь, значит так тебе и надо. Ржавый перед ними ползал на коленях по гальке просил прощения типа: «Пьяный был не помню как деньги брал. Бес попутал. Плавать не умею». Короче, бандиты  попинали дурака немного и бросили, но одежду не вернули. Так голым и оставили в лесу на берегу Лабы.
Ржавый нашел целлофановые пакеты один одел как юбку, что бы срам прикрыть,  второй на голову. Дырки для глаз сделал, ну что бы случайные встречные морду его не запомнили и стал в кушерях темноты дожидаться. Когда стемнело попетлял перебежками к дому, наткнулся на стаю собак. Они как увидели голого этого чёрта в целлофановых пакетах, давай его гнать по улице и одна тварь лохматая таки изловчилась и куснула за икру.  Но, что тут добавить? Как гласит цыганская пословица: «Собакам закон ведь не писан». А как учит армянская народная мудрость: «Всегда бери расписку».
Вот такой случай был в Курганинске.


Рецензии