Подборка на турнир

Пиросмани. Праздник святого Георгия 

Какой холодной белизной ночь измеряет жажду духа...
Разбитой вдребезги казной цвет утешает бедность слуха.
Святой Георгий,  в дом без кровли прими смирение овец,
Рука с хлыстом и  рог воловий – пастух, гонец  или отец?

Белый к белому идет,
Тайна к небу кротко льнет,
Бричка с матушкой моей
Свадьбы сельской веселей.
На соседней крыше в белом
За столом она сидела,
Там по-прежнему невесты
Стерегут пустое место,
Мальчик в белом за спиной -
Не гадайте: мой, не мой…
У стены по лестнице
Пустота невестится

Какой продрогшей желтизной день укрывает память тела!
В руинах воздух нарезной, в глазницах –  каменная стела.
Святой Георгий, в чистом поле поднимет руки  мой отец,
Разбойник то ли, воин то ли – над ним поклонится, как жрец

Черный к черному идет,
Черный белого убьет,
Кони будут в стороне
Грезить в желтой пелене.
За холмами ищет пес
Теплый след овечьих грез,
Белый конь и черный конь
Греют отчую ладонь.
Здесь погасла, там зажглась
Света призрачная вязь.
Белый храм, колокола,
День и ночь, как два крыла…

Какая алая печаль в застольном роге расплескалась!
Коль недопитого не жаль, то переполненное – малость.
Святой Георгий, в дальнем поле трава не скошена, чиста,
Моя ли боль, твоя ли радость –  сиянье  белого листа?..


Жаворонки


Повис на нитке серебра
В миг тишины над полем боя.
– Не торопи меня, сестра,
Дай отдохнуть от пуль и воя.

От крови липкая земля
В воронки зыбкие сползает.
Но ветер, кроны, тополя...
И трель! – звучит, не исчезает.
Повис на нитке серебра –
Какие жаворонки нынче…
–Нет, подожди ещё, сестра, –
Смотри – выводит, словно кличет.

Кто жив, кто мёртв – молчат бойцы,
Весной все птицы – виртуозы.
Какие всё ж они юнцы...
В его глазах, как в детстве, слёзы.
Рулады, россыпь переливов,
А у него  из-под ребра
Стекают капли торопливо.
–Молчи, прошу тебя, сестра…

…Молчала смерть у изголовья,
И птицы  пели о весне,
И с  небом звонко – васильковым
Была война наедине.



Прогулка с героем


Время шло и замирало гулко,
Веер лиц раскинулся в окне.
Я со Сванном вышла на прогулку
Пепел собирать в угасшем дне.

Он смущён отсутствием вуали
На моем неангельском лице.
Ни о чём мы с ним не ворковали,
Ни в начале встречи, ни в конце.
У него от памяти бесплодье,
У меня под рёбрами птенец.
У него глубины мелководья,
У меня - безбрачия венец.

Улица отъехала направо,
Дождь прошил её наискосок.
Многословья липкая отрава
Стягивала время в воронок.

Небо птиц всосало изумлённо,
Провожая призрачный дуэт.
Многословен лишь опустошённый,
Краток от избытка лишь поэт.

Шейх


Мой будущий отец Шейх
родился в этих горах,
но день его рождения не известен никому,
потому что он определялся по времени
поклонения земле, принимающей семя
или возвращающей его плоды.
Тогда не было деления мужчин
на мальчиков, юношей и зрелых джигитов.
Натянутая тетива их тел
была облечена в черкески,
кинжалы самых бедных горцев
были дороже всего, чем они владели,
а их чёрные папахи бросали вызов облакам.

Когда время пришло в горы,
черкески стали исчезать,
кинжалы, призванные защищать честь
и напоминать о цене слова и поступка,
оказались врагом цивилизации,
признающей силу безликих
или право пальца на кнопке чемоданчика.
Люди благоразумно подчинились времени,
но Шейх был упрям до безумия,
поэтому он никогда не расставался
с черкеской, кинжалом и белой папахой,
по которой его все узнавали.
Он часто уходил выше гор,
потому что гордыня не позволяла наклониться к земле,
чтобы вспахать ее.
Он выбрал себе ремесло царей
и пас овец в небесных облаках,
шагая с посохом по краю бездн,
которым он был так же предан,
как своим отарам и облакам.

Когда время вынуждало его
спуститься в село,
из-за неумения быть другим
он попадал за решётку,
а незнание русского языка
и неукротимый нрав
оставляли его там надолго.
От рождения и до поздних седин
его не было в моей жизни.
Но теперь, когда проводы братьев
ведут меня к родовому кладбищу в Убра,
я всё чаще вижу в обители Вечности
над вершинами Турчидага
всадника в белой папахе,
проплывающего за тонкорунными облаками.
Его хладное от снегов тело звенит, как тетива,
его преданный конь так же не касается земли,
его снежная бурка летит над руинами Убра,
которое, как бы ни старалось,
не смеет разрушить время.

Когда я,
обласканная в городе временем,
встречаю людей, не помнящих вершины Дома
и облюбовавших серпентарий,
я с удивлением чувствую,
как во мне просыпается неведомая сила,
опасная для меня самой,
и когда я пытаюсь подавить ее,
подняв глаза к небесам,
тень вечного всадника
в белой папахе
напоминает мне
Имя моего отца
и не оставляет пути к отступлению.

Воспоминание о Параджанове

Из света в полутьму, из темноты на свет
К  высокому кресту из суеты сует,
К скрещению дорог  на каменный  порог
Заклятием   теней зовет  дремучий  рок,

И вот
Взвились огненные кони взрывом солнца в небесах,
Время сыплется в ладони, пеплом стынет на глазах,
И  над миром медлит в танце огнегривое кольцо,
Бьют хвосты  протуберанцев  в  лики  вздыбленных гонцов.
Из глубин веков Вселенной тетивой  летит стрела,
Над гробницами Равенны эхо пьют колокола.
Воздух  плавленой свободы  - под копытами коней,
Отекают чьи-то годы  в  пустоте   ненужных  дней.

Но
Что за огненные кони возвращаются с небес?
Ангел их  устало гонит или  бьёт под рёбра бес?
Кровью пишутся затменья и ложатся на холсты.
Над горой уснувшей тени  поднимают ввысь кресты,
И стремительные реки остужают алый бег,
Выплывает из столетий   Ной, и с ним его ковчег -
Мимо торжища лесного, мимо  запахов земли
К яслям  высохшей коровы,  к плачу брошенной любви

И вот
Из  пустоты к огню, из темноты на свет,
К  высокому  костру из горечи и бед
Зовет крылатый конь, спускаясь на порог.
Кому - моя ладонь? И кто теперь мой рок?

Довести лицо до лика


Довести лицо до лика,
Свет небесный отражать,
И кулак с камнями крика
Чей-то бережно разжать,
Не обидеть птицу сердца,
Если душу исклюёт.
Плачут, слышите, младенцы
Дни и ночи напролёт?
Рассыпает солнце блики
Всем – в надежде, что в пути
Доведут лицо до лика,
Прежде чем навек уйти.


http://stihi.ru/tv/turnir2026/6