Мекканские многобожники

                Воинам-освободителям Пятифигурска посвящается.
       
                К ответу!


1. Волнолуние

- Чай с сахаром. Почем чай с сахаром?
Земля дрожит.
Несется конница шумливая, во славя медь,
Ее сестер истертые платоки – поводни,
Больные палантины,
Перекатили Сад. От темных слов его,
Где лопаются сливы,
Источет полдень, полный сори глас,
Когда бы были чувства у стволов,
То рассказать смогли б.
То рассказать смогли б, о том,
Как на ее бегу стоял, прикстясь, душок,
И помнил птицу.
Очи немигалок,
Но древо путаница чувств не обнаружит:
Пройдите молча чрезь нее, стада
И табуны, валите валом
В горе. С незримой корочки
Снимает холод личный сов,
Несется конница.
Ее ветвей колышущийся стог,
Словно пробитое из дна гнездо сомкное,
Играет ветер с кобылицыным лицом,
И то анфасом рыжим смотрит из-под жженой тени,
Кусачих зуб ее спокойная гряда,
И сам Джибрил над ней с павлиньими крылами.
На-над… -
Ах, что за правда режет в нем и в нем живет?
Стоял он в пол, ни грамма не приснясь,
Как ветер паличный.
Двупрямо в бок нацелен был расстрел,
Опущенные руки по бокам, как домыслы.
И сам советский брат не трижды брат.
Косой охват бахромистого, словно челка, зеркала:
Сухой бассейн не равен полному -
Кто спустится туда – не поплывет,
Но вдруг пойдет, шагами чернобродными,
Чтоб Веста рыжая тут выместила зло на человеке-боке
И съела мету с черепа его и голого,
Вращающегося, как шар земной.
…Несется ж конница. Легко ль ей выпорхнуть,
Взмахнуть поверх забор,
Но конница его ломает.
Стирает с длинного лица земли,
Как озеро,
И весь его позор.
Как котлован, поросший колющим бурьяном,
Глядит невежды глаз.
Любая емкость на Ее равнине – глаз.
Один блестит водой,
Недоуменно смотрит, как ребенок на часы,
На небо тушнее, его всегдой лоскут.
Чьи перья смазаны, и с сажей выражены
В черный цвет, Бодая птица -
Глядится в озеро на том конце,
И черен глаз.
Пересыхающее смотрит в сторону.
А высохшее – на тебя.
Квадрат исконченный, пиши
О том, что все пропало.
Кожухи повыпавших листов,
Мы верим,
Что вмчится конница дракону в пасть.
Ах, как недлинный упивается
Своею мнимою и глупою питой,
Своим приставленным от горя хватом,
Чей чище посох, чем травы росток,
Чей ум мудрее…
Не то ли значат листья на главе,
Чей ветер сорван, собран,
Чтоб успить залить ко дну,
Многообразие высот,
Ну что ж ты, конница?
Привстали на воздушных облаках,
Глядит от них, как чистый изумруд,
Привзбив отрядный шелк
Шерстей изных,
Как коре шестиизма,
Шпат штаповый,
Изринет выхухоль десна,
И реки части тела,
Не изнашивай!
Наклонный заголовок!
Из тюрьмы выходит вихрь!
Нет права на ошибку!
Летела птица с выгнутым крылом,
Второе же надломлено зигзагом,
Симметрия нарушена. Клянусь!
И глаз ее, вовнутренний костер,
С зрачком дверным косяко огневит,
И глаз ее, как скоро бы руки,
Вздохнуть, вздохнуть, о сапад, за тобой.
Как вышедшая из-за глаз слеза,
Изза, зеленоромбовые двери.
Енот съедает мокрого енота,
Похрустывания спиралеголой
Рожины изнурительнее знака.
Буква, приносящая в дом чуму,
Катитесь за ней вперед, подлокотники.
Эй, конница! К знаку, к знаку, к знаку.
Здесь ты впервые лицезрел гуляющего с топором,
От удара лезвия которого оберегает только
Повязанная на голове умытой рукой
Шерстяная косынка.
Аяты проходят через отверстие в решете
На небесах,
Подобное песчаному ситу,
Исрасзначенному на двору червяками,
Поэтому они все время меняются.
Камни любят хлеб,
Будь всегда осторожен,
Долгоязыкая улица не приведет к углу,
Уступками зданий значатся на ней хромые откосы,
Это – Мои дарственные.
Узкой тропкой, прилегающей к забору,
Катится месяц в пыль,
Берега уже нашел,
Выстроил одаль ровноликим забором гаснущие берега.
Кузнечик ползет по желудю, а затем
Перепрыгивает на зуб и ползет по
Зубу, а впоследствии снова
Перескакивает на желудь и ползет по желудю…
Величина, лишенная всяческой ископаемости,
Бесценная монета,
Мы разместили площади на верхи и низы,
Чтобы ты не рассекался,
Мы разделили город на равные и неравные
Квадраты, чтобы ты быстрее себя нашел.
Белка в плаще и с лицом игигила – она засорила Армрск,
Она была к спеху наказана.
Манитины двери.
Хорошо ли ты помнишь все Наши встречи?
Та бочка с червяками -
Никому, кроме тебя, не приходило в голову
Попить из бочки с червяками,
А тебе давали напутствие, о том,
Что нельзя пить из бочки с червяками.
Гнезда птиц с повышенными клювами росли в тех вишнях.
Обрубонные серые пяди, кажется, живого существа лежали там, вдали, на перешаге.
Одетые в вольное белое, спокойно заходили вы в дома покинутые,
И мекканские многобожники выговаривали вам: «Нельзя туда ходить. Вас там зарежут».
Но вы делали свое дело.
Хорошо ли ты помнишь все Наши встречи?
Ха-а-а-а-а-м.
И три могучих дерева, стоящих в ряд над приникшей душой.
Несется конница… Упругая, как рыба,
Как водоносный след в кругах приспущенной воды,
Когда реки коснулось полесолнце,
Свирепый юг стучится в холм
Поджаренный. Со всех углов
Его находит лес, что прогорел
Для тех, кто ночь не спит, а днями спит,
Для тех и чьи ключи в замке обратны;
Они же ходят за тобою, как часы,
Им семь небес спуститься,
Семь подняться,
Как рыбу в воздух провести,
Легко покажется.
Они как тени прикрепленные
К предметам всей земли,
Пока стоит к ней солнце
Оборотясь, не могут откоснуться от тебя,
Им велено.
Прозрачен всякий человек,
И сколько панцирей
Он не крепил бы на себя
Подобно околеть боящемуся -
Он будет выловлен. Наступит день,
И шаг его придется остановлен.
Спокойны, конничны глаза их,
Моих негнущихся.
Их тени вскольчены к земле
И так компактно прибраны за ними,
Что не попрет их чей-либо сапог,
Вода удваивающая…
Прошедший город поперек
Пойдет назад,
И не приткнется он в оцепенение
Окна стекольного.
Торговля всей малаикой:
Те ярусы домов, что равны человеку -
Испытаны чернотами,
Их выключенные квадраты стен
Ведут их цели вниз.
Те ярусы домов, что равны Господу -
Веди их в стужу,
Глаза перепроводят длинный зал,
В потемках зальцем шелкает захватчик,
Мне хорошо, что есть ты у Меня,
Обвешан кобрами.
Те ярусы домов, где злые люди,
Выращивающие из горшков,
Видны так тут.
Их тишь в кудатру переобразуют.
Те ярусы домов, где птиц полно -
Те зимне-летние,
Казалось бы.
Их солнц блестит закат,
Как дадено:
Берись, с чем отвратит твой взор
От той калитки с розовыми тиграми,
Из прутьев сделали себе ее,
Идет по праздникам,
Сбирая дань с отчищенных земель.
Мы зделали твой путь сияющим.
Петляющим. Бери сполна!
Сгорай в закат весельем солнца,
Кому так сказано:
Мекканский лед в жаре стекло,
И Третий ангел
Стоял ораньжевым.
Он говорил ей:
- Так. И повторяй за Мной!
Потупи взор!
Но бить нельзя!
Я переполнен вязким многобоенствием!
Я переполнен войной!


2. Роган Борн

Будто препроводив размышленье
О бесчисленных форм в бытии
В назидающее поколенье,
Легион, расписавшись в любви
К первозданному часу природы,
От которого трудно собрать,
Он подался в иные походы,
Снарядив закавычную рать.
Мы покажем вам, как это было,
Мы напомним и сами себе
То, что в деле единственно мило,
Мы расскажем о нашей борьбе.
Закудлатая курица пала
Черной тенью под северный свод,
Ты пробыл здесь язвительно мало,
Как был встречен у Первых ворот.
Неглубокие снеги под ноги,
Раскопавшийся после дремли
Поздний жук погибает в итоге
Не достигнувший прелой земли.
Узнаю в этой мгле Фараона -
Его лик изложила гора
Камень к камню – ночная икона,
Тонкий вьющийся хвостик костра.
Он сказал мне: «О, стылые башни
Из глубинных парных облаков,
Для чего мне увидеть однажды
И пройти, избегая оков…»
Соизмеренным шагом подходит
И берет мою руку в кольцо.
Это снова со мной происходит,
Вот он здесь, повторяет лицо -
Празднохладный откат его ветра,
Мне на шею накинется ткань
Из потертого серого фетра,
Мне в вине померещится длань.
Фараоны, районы из спирта
Чиркнешь спичкой и спрячется ночь,
Норд киоска с полутрием литра
Зазывает приказами дочь,
Мавританские флаги подвязли,
Он сказал мне глубоко: «Хаман…»
Мне ли Турцию в ранены ясли
Со снежинками пола в обман
Увозить, уводить? Бег хрустальный
В осьмигранной брюшине часов,
Прислонившийся ангел сусальный
На торчащий из двери засов…
Я войду, Фараон, в твои планы
Словно медленный нож в кипу книг
Несвершившейся воли Хамана
Нераскрытый безногий тайник,
Как лишенная бездоли ванна,
Вдалеке ли воспыхнет причал,
Поминай свою спесь непрестанно
До скончания мыльных начал.
Шепот воли приступит по кругу,
В неоформленный знак на щите,
В силу вымышленного испуга,
Словно мыльный пузырь на плите.
Одиноко до воли скитаться
В маргаритко-ромашковых снах
И на собственный опыт ссылаться
Там, где хвост по земле не догнал.
Он, наверно, со мной откровенен, -
Так решил у огня Фараон,
Перья введенских сплющенных звений
Постепенно уходят в бетон.
Это были весы из металла
Пребывавшие всюду вчера,
Те, которых сегодня не стало.
Это истина, а не игра.
Дважды входит к закату эклога,
Трижды сага ложится на дно,
У него их решительно много,
У Него оно только одно.
И поэтому грудью надпашной
Он прилег на сырую траву,
Его имя казалось ей страшным,
Услыхавшей его наяву
В принудительно долгом покое
С отщепенцем в упрямых очах,
Фараон и Хаман, эти двое,
С искусительной тайной в речах.
Если жил он здесь, то виновато
Проходя меж других горожан
В долгом свете узримом захвата
Походя на других горожан,
Если жил он средь нас, то сокрыто,
С легкой болью, прикрытой шарфом,
Если жил он, то был как корыто,
Уносимое вплавь с ветерком.
- «Сколько? Сколько мне?» - с горем взмолился
Он пред Вышнего стана глядясь
Из-под пяди дерев, где залился
Свет октябрьский и песнь пролилась.
- «Сколько надо», - ответ был им понят,
И надев на зайчишку рога
От оленя и впредь он не стонет,
Пропуская четыре шага.
______
Он слыхал неуместные речи,
Он встречал неуемную спесь.
Он стремился к назначенной встрече
И однажды нашел себя Здесь.
Постучавшись дверною лампадкой,
Он измыслил тяжелую речь:
Красной с золотом книжной закладкой
Избирая вне книги возлечь.
На полу расстелилась солома,
Здесь лежали десятки бойцов,
Пережившие время Содома,
Превратившиеся в мудрецов.
Поневоле покрасив их шлёмы
Чем нашлось в этом мертвом саду,
Он вздохнул: «Наконец-то, мы дома!
Ну а ты ей сказал: «Не приду…»» -
Обратившись к солдатам по-братски,
Сняв с себя допотопный куфтан.
И солдаты отправились драться,
Только мертвым лежал капитан.
И вернулись они ранним утром,
Еле крылья свои донесли
Измороченные изумрудом
И держались на том, чем могли.
Волк познал, каково быть овцою
И стоять так ни с чем, голых рук
Разводя перед воинством стоя,
На закланье подавшись не вдруг.
Черноглазые атласы ночи
Обвивали волнами чулан,
Где свои непродетые очи
Перил, мертвым лежа, капитан.
Наклонившись над ним без хиджаба,
Дунув на руки, взяв его круп,
Развернув его в сторону Ка’бы,
Он увидел, как дернулся труп.
«Отврати меня этого дважды», -
Зашептал он так быстро тогда,
Но из глаз мертвеца, как из скважин,
Уж забила энигма. «Айда!» -
Он помог ему сесть на покрышку,
Что лежала под ним вместо ног,
Не дозволив себе передышку,
Он шептал: «Роган Бог, Роган Бог…»
И тогда-то расширилась Ка’ба,
И задвигались стены Ее,
Он стоял, как разбойник Хумбаба,
А под ним восседало Змее.
Исрафил черно-белый, как зёбра,
Наступил и подул в сизый горн,
И зажглись капитановы ребра,
И ожил он, и стал Роган Борн!
И подались скелетовы плечи
Правым выше, а левое вниз,
Падал с лестницы, чтобы завлечь их,
И власотами до полу вис.
Шел, как вешалка, правое ближе
Нес вперед, а другое держал
Позади, и дымили манижи,
И цветочный над клумбой дрожал
Перегар, находящихся справа
Он берег от себя, не бодав,
И смеркалась на полках отрава,
Заключая в свои невода
Сыпал Полувсевышний усами
Белой стали, кипучей, как шелк,
Черный шелк, и стальными устами
Зашепетывал путь, там, где волк.
А снаружи мерцала задачка:
Как же так – ты, и ты, да и ты?
И лишенная света незрячка
Не сносила такой наготы,
Что разверзлась. В глазах Магомеда
Голый стол и приклад на ремне,
Но за Роганом Борном – Победа,
А он – весь – пребывает во мне.
Я и встал на средину равнины,
Там, где косые плиты лежат.
Я и снизу поднял свои длины,
Соберев за собою солдат.
Ветер в форточку выл, понапрасну
Не растратить бы пороху в филь
Негодуя и целясь прекрасно,
Как в высокий заоблачный шпиль.
Встань, солдат, дай по шапке другому,
А на третьего брызни водой,
Я полжизни отдал дорогому,
Состязаясь с глумливой ордой.
Я и всю так отдам, обруч ночи
Над казармами меркнет. Проснись!
Я бодну тебя в бок что есть мочи,
И на этот раз ты пристегнись…
Скользкий путь пролегает наружу,
Трупным ядом полито шоссе,
За кого я иду и не трушу?
Я иду, а за мною вы все?
Эта лампочка красного света,
Помидорик-вращалка из тьмы,
Меж руками его – вся планета,
По бокам его, спереди – Мы.
Сгинут стадии Абу Лахаба,
Согниет со него борода,
От релейца проснись до ираба,
Встаньте скалами, все города!
Назначается время намаза.
А за мной обрастает спина.
Турок следовал мне без отказа,
Немец, стройся за мной, как стена!
Не смолкают удары шрапнели,
Заведенный не знает границ,
И уже новогодние ели
Близ Всевышнего падают ниц,
В них отточены злые гримасы,
Шестикрылые шишки у них,
На часах без единого часа
Выступает, мигает ночник,
Это никель так встал, укрепился,
Мне б за никелем вылететь прочь
В ухо черненькое, но вцепился
Он в меня так, как я в Его дочь.
Утро смоет соленые слезы.
Я обулся и вышел в огонь.
Отчего эти белые козы?
Отчего эта скотная вонь?
Я приглажу рукою папаху,
Галстук заново перевяжу,
Чтоб не сгинуть от млечного страха
Перед теми, кем руковожу.


3. Кобальтовая сетка

И всюду улица. Смертельный страх
Вкатил свой шар на парапет стесненный
Чужими взглядами, и тот водой пропах
Фосфорицирующей, злой, зеленой.
И всюду щерятся. Фронтальный взмах,
О, его третьего крыла у птицы
Налобно высунутого, в домах
В такой аквариум не поместиться.
Когда б прохожий увидал мое лицо
В толпе других, он мог бы ошибиться,
В такт шагу щелкает за мной крыльцо,
На три ступени вниз и вверх ступает птица.
Над крышей пасмурно. Колени хвост обнял,
Почувствовав сырую мешковину.
Под крышей ведрено. Я не досочинял
Луны и добрую вторую половину,
Как вышла та. За нею вышел Марс,
И встал колодезным пятном своим Меркурий,
И Солнце темное, чей свет давно погас,
И встали очередью, как в регистратуре.
И я за ними встал, сам не заметив, как,
С своей травы, подмятой, как из-под каплана,
И слева встало больше всех, ценой в пятак,
Дневное Солнце из молочного тумана.
И по пригорку гнался вниз велосипед,
Сверкая щупальцами, Солнце находило
Росу на травах, изо всех вселенских бед
Взяло себе и пополам разбило.
И стало семь квадратных очагов
Из круглых капель некогда жемчужных,
И в каждом – вертикальный черный шов,
Сшивающий их по два, кроме Южных.
Имели мы Семь глазов, шесть из них
Попарно приставляя, трех драконов
Поставили двухглазых, и цветник
Разбили перед Каждым, узаконив
Стеречь его. А одноглазый сам
Вошел в их строй по низенькой веревке,
И лик его мечом напополам
Мы разрубили в качестве уловки.
Когда мне снились сны, я видел Смерть,
Висящую, как сдутый шар, на ветру.
И люди проходили посмотреть,
Малехоньки, смеясь по периметру,
Но Смерть являла Дверь, куда войти
Спокойно, это значило разбиться
На многие несродные куски,
И я просил ее остановиться…
Аз юз на пальцах показать, никак
Нельзя прочесть  того, что не бывало.
На мелководье глиняный башмак
Стоит острит без мачт и без штурвала.
Подвеска – ромб и бусины – плоды,
И шею вымыть мылом с пузырями,
Из жесткой, как решение, воды
Стоит зарок в горсти с двумя дверями.
И левая закрыта навсегда,
А справа подо мною огневина,
В нее с шипеньем сочится вода
И тушит пол-костра. Но половина?
Когда бы дети слышали отцов,
Их шепот из могил, пещер наскальных,
Не слышали б они тех голосов,
Сипящих к ним из мест незримо дальних,
Когда бы дети слышали отцов,
Их голос из далека, за стенами
На шесть локтей, не знали б голосов
Пришедших к ним спадаемыми снами.
Когда бы дети слышали б отцов
Из дальних мест, куда уж не добраться…
Они бы не избегли голосов
И тут уж приступили с ними драться.
Они висят, ни живы, и мертвы,
Они висят, подорванные спины,
Они висят, по две-три головы
У многих есть из общей пуповины.
Комолые средь них есть и груздем
Сидящие чужими головами,
И есть с рогами пешими, гнездом
Гнездящихся и птиц промеж рогами.
Когда Луна на Солнце наползет,
И расползутся врозь, как колесницы
По грязи нёбной, тот из них сойдет,
Который будет с востроносой птицей,
Похожею на аиста чуть-чуть,
А, может, и на цаплю. Шышел-Мышел!
Сойдет ударом колокола в грудь,
Он будет остальных призором выше,
С радушным умилительным лицом,
Купец его просни, из бронной сумы
Таким уж опоясанным кунцом,
Глядящим, как плоды изюма,
На змеи подпоясанные, чтут
У врат, противостудный гейзер,
А те уж по-мужиному гнетут,
Двурогие идут себе, да с песней.
А те, у коих по две головы
На улицу, конечно, те не ходят,
Из днем с огнем не сыщешь, как зимой травы,
Те по домам-то все, в ребро им проседь.
Та щетки всем, от бренного огня
Очистить шаромыжные штанины,
Глядите, новобранцы, на меня,
Я в зубы вам гляжу, как на смотрины
Собравшиеся, только вот – стена,
За вашими затылками, не спряться,
Носите же святые ордена,
Откуда б им на вашей шее взяться.
Подует ветер, дернет по лицу,
Ресницу унесет, сурьмой закрутит,
И всяк поймет, что не бывать концу,
Когда б и даже черт все тем же шутит.
И красное, как варево, слилось
С моей постелью, где вперед ногами
Мой сын лежал, рогатый, словно лось,
Но множился и множился рогами,
Ах, знать бы раньше, что шумел камыш,
О чем рассказывал чернильным топям,
Луну водою впрямь на поглотишь,
Овец не выбреешь, сумы не скопишь.
Там лед лежит, спокойный, как сама
Рука ведущая меж палок и отбоев,
Там холодно, но что тебе зима,
Когда и хлеб растет, вино лежит меж слоев,
Виновен шаг, когда бы был он от тоски,
Виски задрав, ты ждешь их возвращенья,
В глубине мозга дремлют пауки,
Еще вы встретитесь в году отмщенья,
Стена и кресло, архология небес
Звучит, как солнечная лютня, где бы
Не оказался колкий интерес,
Звучают птиц змеиные напевы.
Предстальтика дарована сполна,
Мозаика дороги восходящей,
Петляющей, красистая она,
Благословенен всяк сюда входящий.
Ну а внизу, как встарь, вода ревет,
Миры ей снятся, разные, больные,
Коровоедный из шипа живет,
Пестрят сквозные, как кора берез, земные.
Ты помнишь внеурочно вышедший фонарь
Из строя, что мигал у сквера ночью,
Ты помнишь снег, себя стоящим до темна
В снегу том, клочья, клочья, клочья,
Ты помнишь девицу-хрусталицу из недр
Средневековой и химозной ниши,
Ты помнишь вездесущий правый метр
Посередине меж тропой и крышей.
Ты помнишь ягоду из двух телец,
Внезапно сросшихся внутри костями,
Ты помнишь хижину свою и мой дворец,
Пересекаемые полостями.
Ты помнишь осени снижающую длань,
Кусты заставивший краснеть небесный вывих,
Где солнце – кость прямоугольная, дела
Своих утопленниц, и зонт над полковыми
Ты помнишь падающий, мало мало знать,
Мы языка мокрейшего не сменим.
И как, рисунок не стирая, рисовать?
И как играть, игры на перемене?
Ты помнишь Господа, склонившегося ниц
Над чем-то синим, с колбой стеклодува,
Ты помнишь море без размеренных границ,
Что греет тех, кто думал и придумал.
Ты помнишь нос, вдыхающий навар
Харчевни при’дорожной, и металл же с нею,
Ты помнишь свет, который даровал
Господь, сжимающий теснее и теснее.
Но день растет, подрагивший в глаза,
Он вышних дел своих встает от пола,
Слепляет корень твой, тиранозавр -
Большая ящерица, высотою в школу.
Тайник лежит, не нужен никому,
Из глаз до глаз повырвать сорный узел,
И город горд, на высоте в дыму
Звезда троит с миндалиной в союзе.
Вас многих посылал я испокон
С ходатайстванием за эту землю,
Под Триумфальной Аркой кто был пронесен,
Того сегодня в пятый час приемлю.
Из отпуска неровный путь домой:
Сначала открываешь крышку
Окна одной рукой, но по прямой
Не дышишь, а стоишь, пока ледышку
Последнюю не вытеснит поток
Текущий над пирамидальным скосом,
Затем – метро, там западо-восток,
Расширились глаза больным вопросом.
Затем – пройти, но в поезд не садясь,
Пройти туннелем вправо и наружу,
Там будет парк, немного погодя
Тебя я встречу там и обнаружу,
Пройдем же вместе, как в тот самый раз,
Который ты читал, не представляя,
Который ты представил много раз,
Писал который, не сопоставляя.
Накидка, как на римлянине, вот,
Там воздух чист, хоть мы из Вавилона
Проходим до Запамятных ворот,
И площадь нами взята и ведома.
Срывая внеурочные сады,
Я брату брат, себе же попрошайка,
Как чисто все, хотя и без воды,
И птиц железных памятная стайка.
Давно, давно, давно, давно, одни
Когда-то мы ушли, одна секунда
Прошла с тех пор, горящие угли
Лежат передо мной – они откуда?
Кто память разменял на легион
Бойцов, тот знает цену поединку.
Джахилийя исчерпана, как сон,
Закованный в ту маленькую льдинку.
Однажды кон простуды, красный миг
На пике переросшего вулкана,
Мой кобальтовый ледяной двойник,
Моя неувядаемая рана.
Джахилийя изрезана под нож.
Ценой мундира выкуплена вера,
Так вот зачем стоял противоеж
У здания музея про шумера!
Автомобиль занял свой прежний трон
На крыше гаража, что б и свершилось,
Линейно-новоясельный Закон,
Я радуюсь тому, что завершилось.
Войди в мой рай, войди в мой диахрам!
Где вечно под рукой спина варана,
Коллекция мудрейших диаграмм
Взирает с приглушенного экрана.

            
4. Призыв ислама

Прошлое. Черными четными шагами,
Из угла, из маховины зданий,
Идет, ведет закованного
Впереди себя.
Водворив на его спину руки,
Запрокинув на его голову мешок.
Поскальзывается,
Но не останавливается.
Каково твое прошлое?
Дом, дверь, коридор, засыпанный, как бархан,
Что там за одной стеной? -
Неисправный хохот.
Петли накидывали на памятники,
Но те не рушились,
А ждали своего часа,
Когда разошлись все года,
Как шашки на мозаике.
Черное, плывущее,
Режет тебя насквозь твое прошлое,
Стоит, закалыватель,
И не девается.
А – Арендатор,
Б – Бенефактор,
В – Весна.
Таков Закон Моего алфавита,
Что выплывает со стены, с ее края.
Нас знали.
Каштаны – на ужин,
На обед – селедка,
Не смейся,
А то подавишься и помрешь,
Как тот сосед,
Что сейчас стоит над урной, наклонясь,
Руки свои поставив себе на бока.
Г – Господин.
Д – Дым.
Ранним утром на базаре
Восходит единственное
Знакомое человеку солнце,
Вечером по четвергам
Единственный раз за двести шестьдесят тысяч лет,
Когда холодно, и зима,
И небо похоже на космос,
Пролетает комета,
У нее длинный светящийся хвост
И она рассеивается.
Е – это просто Е.
Кто мешал муравью трудиться,
Пусть встанут к стене.
Мы снимем с них кожи.
Ж – это Жизнь,
Все хотят жить.
Когда Я сижу и жду,
Одна Моя нога заброшена поверх другой,
А руки лежат друг на друге, скрещены.
Все хотят жить.
Они наблюдают и смотрят
За Моим свечным ящиком,
Который складывается пополам,
Как доска с шахматами,
И Я держу его раскрытым под прямым углом,
Намереваясь схлопнуть.
Свечки обязаны попасть в воронки правильно,
Когда ящик захлопнется,
Все обязано совпасть.
Хотите же жить.
И дальше хотите жить.
З – это Змеи.
Когда всех до одного солдат Моей Белой
Армии разморил вязкий туман,
Они запутались.
Но они обещали, Мне и друг другу,
Что будут состязаться до конца,
А конец Мой невиден.
Тогда солдаты встали по четырем
Промежуточным стенам
Своей Заповедной Мечети
И вызвали каждый огонь на себя.
Они стояли и горели.
Разноцветное перышко упало с гнезда
И легло на низ, и указало
Своим направлением,
Задало положение Моего конца.
Солдаты были благодарны.
И – это Иза.
Разноглазая белая кошка
С миндалевидными глазами
Породы Турецкая Ангора.
Она сидит на том дереве
И ведет непререкаемый счет.
Дерево раскидисто ветками,
Развесисто листами,
Корни его выступают над поверхностью земли,
В нем и на нем живут много кошек.
К – это Кетмера.
Крючок подъемного крана
Цепляет ту плиту,
Которую указал ему сверху крановщик.
Когда ее поднимут,
А затем перенесут,
Она уж не поймет, как тут очутилась.
Л – это Лофт.
Лофт ломает надвое.
Й – это Йог.
Ему подвластны ступени и кольца.
Ступени и кольца.
Ранним утром он раскладывает на ковре
Свою матрешку-погремушку,
А вечером собирает.
Когда небеса бледнеют, как матрац,
И косые дожди выпадают с них ярусами,
Он идет по своей дороге,
А двурогий козлище
Становится на зеленый постамент,
Высокий куб,
С которого далеко-далеко видать.
Здесь, на перекрестье пальцев,
Ты падешь в ислам,
Потому как Он давно уже поджидал тебя,
Здесь и с тем, чтобы оказаться явью.
М – это Манохан.
Когда светло-красный
Ограничительный –
Вертушка –
Огонь тает,
Остается сухая темная тень,
Подобная среди дня показавшейся ночи,
Формой с буханку,
Поблекшая лиственница.
Н – это Новая.
После нее не страшен никакой пожар,
Но пока ты горишь – не вскрикивай,
Не выбегай из контура,
Потому как недообожженное изделие
Станет валяться выброшено, на дороге.
О – это Они,
Которые появляются оттуда, идя по ней,
А никак не Окно,
Нам не надо Окна.
Но пьяный часто засыпает и по неосторожности
Поджигает свои вещи,
Так, что под утро комната
Вся озарена зарницей огня,
П – это Первая.
Все газовые приборы снабжены лицами.
У той, первой – был длинный и тонкий рот,
В котором гуляло три языка,
Напоминающие палочки для барабана,
У нее был также один овальный глаз,
Но погода двигалась под Моими толчками,
И первую заменила вторая.
Среди первых из них часто попадались рожи,
В дальнейшем их стали выпускать
С более похожими на лица,
Все более и более,
И не найти стало среди них
Тех страшных рож,
Улыбающихся, а то и смеющихся,
Пятнами размазанных,
И тогда нашел Я тебя скучающим,
И породил для тебя новый огонь,
И поместил его в меткий каркас,
Похожий на Себя Самое,
Тот, где значились буквы «BOSCH»,
Что означает Змеиного Бога,
С высунутым шипящим языком на конце,
Потому как
Р – это Рожок.
Рожок – это луна, даже если она не тонкая,
Она дребезжит в небе над,
И не смотрит на раскинутую крестом на мостовой барышню, чьи руки собраны в узкие ложки,
Словно бы она возомнила себя раком,
Носящим клешни,
И тогда лик луны будет не досягать ее,
Никогда не досягать ее своим взором,
Стоящим ровно на шестьдесят градусов над ее лицом,
И то навсегда останется лежать, покрыто тенью.
Потому что
С – это Стефания.
Т – это Ток.
Спускаемся вниз, придерживая подолы лезвий, платий,
Ток – это опасное слово.
Подожди его, скрывшись за деревом,
Оно еще не скоро придет,
Без оглядки обернись туда,
На него,
Белыми глазами,
А там и щит.
У – это Угол.
Срезанный,
Поступью дробной
Плавно поднимаемся наверх,
Расправляем плечи,
Для того, чтобы распечатать Мое письмо,
Секретарю А. И. Деникина пришлось взять в руки ножницы и откромсать от его конверта вместе с самим содержимым всю верхушку айсберга, так, что получилась буква та, которой проштамповывают все поголовно кошачьи лбы полосатых пород, что лишь усилило интригу.
Ф – это Фырчание.
Х – это Холод,
Который пробирается ножом по коже,
Делая ее того печального цвета,
Который бывает у известного синего цветка.
Ц – это Цель,
К которой мы все так или иначе неуклонно идем,
Как тот малыш,
Который вышел из дома до площади,
А не возвращался долгое количество лет,
Тогда как его ждали,
Обязательно ждали.
Ч – это Черви.
Ш – Шарф.
Щ – Щетка.
И вот, закрывается камуфляж,
И Я вновь готов превратиться в абстракцию,
Предполагалось,
Что Я выжду,
Когда он сам доползет до Моей черты.
Ъ – это Моя Власть.
Ь – это Аллаh.
Ы – это Наши с Ним руки, взятые воедино.
Яблоки позеленели только тогда,
Когда вывелись и преломились через этот свет.
Э – это Эль Манохан.
Ю – это Юла.
Я – это Я.


С. Г. Улагай, М. К. Дубровский, Х. Траутлофт, П. Н. Врангель


На фото - М.К. Дубровский и Н.Я. Мясковский