Абсолютная территория

- Я посмакую это ещё какое-то время, и потом отвечу. А может быть и нет.
- Слова не девочки, но женщины.

Абсолютная территория между юбкой и ботфортами,
как ничья земля, на которой сербский солдат наступает ногой на мину.
Флаг непризнанного государства развевается неуместно гордо,
философию дзэттай-рёики в своих снах о Японии не понять гайджину.
Та улыбка пошла помехами словно кадр, рождённый от полароида,
и не вспомнить уже, была она в цвете или в ч/б, как будто нагая.
Только надпись на обороте вместо шарфа наденет ноябрьский ветер,
и по струнам ударит разлитая чистая ярость погибшего самурая.

Это мне знак от Вселенной, что такие мужчины бывают, и чего я достойна. Тихий трепетный восторг.

Культурный код смешается инфильтрацией взаимных проникновений,
система клеток, связанных внутри, застынет кристаллической решёткой.
Алхимический жар выжигает лицо и ласкает ладони, муссоном вея,
цветущей сакуре, пережившей ночные заморозки, не отойти от шока.
Если кто-нибудь спросит: - зачем, ничего же не предвещало?
Не найдётся ответа в пылящейся древности манускриптов.
Мудрецы соберутся на площади префронтальной коры головного мозга,
до зубовного скрежета возбуждают их те первородные крики.

У любви много граней, я думаю, это одна из них. Единственное, что я могу делать в этой ситуации, это заботиться о себе.

Ты заботишься о себе, а я о тебе, моя дорогая,
фонари у подъезда харкаются светом, практически не моргая,
я любуюсь лобковою костью, обтянутой кожей, фактически не моргая,
проживаю рождение опять, входя в твою плоть, и мне помогает
на какое-то время. Укроет нас пологом ночь и последний этаж.
Если хочешь, я выйду из тела, да ты и сама бы не прочь нанести макияж
Санта Муэрте. Гноссиенна на клавишах звучит подозрительно похоронно,
я искал тебя всю свою жизнь, но похоже опять проворонил.

- Я снял с тебя пушинку.
- А я тебя люблю!

Сколько живы слова, а ты продолжаешь бесцеремонно врываться во сны,
та любовь будет медленно таять, снегом пушистым драпируя седой висок.
Выбрав слёзный раствор, закипающий в ложке глазниц пустоты,
стекловидное тело на выходе ультрапастеризуется в стекловидный сок.
Даже если богиня, то будешь распята и станешь, воскреснув, царицей цариц,
кровь и плоть на кресте истекает бокалом в бордо и сгнивает в дорблю.
Та любовь будет пыточно медленно капать слезами запавших глазниц.
- До сих пор её любишь? - Мою дорогую проекцию, Аниму? Да, бесконечно люблю.

- Я говорила тебе, что играла в театре?
- Нет, но я не удивлён. У тебя не просто тонкая организация души, а тончайшая.
- Береги её..
- Хорошо.

Это просто, попробуй, фантомные боли искусственной мышцы сердечной
не станут преградой. Ломая хребты и цветам отрывая бутоны под снегом.
Не ждали? А надо! Сию же секунду почувствовать хруст разрываемой ткани
капроновых сеток. Ты будешь не рада. Свои препарируя жилы на дне окровавленной ванны.
Любовь испаряется влагой из клеток системы, завязанной в узел под шеей,
скребётся по дну ржавой банки, в которой мальчишки свинец на костре расплавляли,
не зная, что будет тем самым свинцом твоя трансперсональная, личная пуля отлита.
С французским мушкетом на пару она, веселясь, разорвёт твои девичьи груди.

- Думала, что на этот день рождения мне не придётся плакать.
- Всё будет хорошо, все живы.
- Жизнь без любви не имеет смысла.
- Ну, смысл жизни это вообще довольно философское понятие.
- Я тебе свой сказала.

Собирайся! На Лысой горе тебя ждёт легион и толпа босоногих зевак,
ненавидимый Прокуратором город въедается конскою вонью под кожу.
Сто ударов плетьми превращают сознания марево в липкий удушливый мрак,
если Марк Крысобой пред тобой, то, пожалуйста, будь осторожней.
А потом развлечёмся, завалимся пьяными прямо на бал где-то рядом с Арбатом,
повстречаешь гостей белизной своих кожных покровов, распущенной розой в промежности.
Если нужно кому-то прощение - пусть падают ниц и целуют ступни и стигматы,
согласись, ведь я дам им всем фору своею безжалостной нежностью.

Не красота вызывает любовь, а любовь заставляет нас видеть красоту. Лев Николаевич, я с вами согласна. Я бы даже сказала позволяет, хотя иногда и нужно, чтоб заставляла. И ещё я скажу то, что собиралась: не приближайся ко мне, пока не разведёшься и не отгорюешь свой брак.

Так иди и смотри: и пакет на ветру, и прокуренный тамбур, и пятна мазута на шпалах -
всё кричит красотой. Чьи-то кудри в метро и скамейка у храма спускают заклинивший триггер.
Я зашью себе веки, чтоб больше Луна в перигее меня не достала,
ты же выкрутишь яркость, оправив в коллекцию фоток неонуаровский снимок.
На пластинке виниловой с брачною песней китов нацарапано имя, оно отзывается эхом.
Не грусти, наши ночи записаны тут. Наши дни коротки, как жужжанье цикад после спячки.
Ты забудешь меня, как забыла всех тех, кто был до, я забуду, что мог быть с тобой человеком.
Так же пишут любимым, но ты уже знаешь, слова ничего, ничего совершенно не значат.

- Как думаешь, насколько сильно это нас разъебёт?
- Что, встреча? Да вообще ни капельки [рыдая].

От двойной перегонки в стакане не больше пяти минут счастья в итоге,
мы не встретимся в следующих жизнях. Не сможем? Не захотим.
Абсолютная территория с удовольствием палача отрывает солдату ноги,
Догорает и остывает изрытый окопами наш Третий Рим.
Снимок выцвел и жёлтые пятна безумия уже проступают поверх наряда,
только надпись на обороте в февральскую вьюгу закутается, будто в шаль.
Мы застыли там навсегда, в нашем прошлом и маленькой спальне с гирляндами,
мы играем друг другу вне вечности, нам ничего не жаль.

- Ведь можно же было расстаться нормально!?
- Можно. Было.