Птица с человеческим сердцем II

Утром король объявил, что теперь всё снова будет как прежде.

Но прежнего уже нигде не было.
Ни в Элиане.
Ни в короле.
Ни даже в старом саду.

Принцесса не могла долго сидеть в закрытых комнатах.
Тяжёлые украшения раздражали белые перья у висков.
Она открывала окна даже в холод.
А однажды велела снять решётки со всего западного крыла.
Камергер пришёл в ужас.
— Зачем?
— Чтобы окна были окнами.
— Они и так окна.
Элиана посмотрела на железные прутья.
— Нет. Это стены, которым позволили немного смотреть наружу.
Камергер закрыл глаза.

Маттиас собирался домой.
У ворот стояла телега.
На ней лежала деревянная птица.
— Ты уходишь?
— Работа ждёт.
— Здесь тоже есть дерево.
Маттиас посмотрел на дворцовые окна.
— Я заметил.
— Останься.
Он молчал.
— Ты можешь работать здесь.
— Могу.
— Тогда?
Маттиас снял с телеги фигурку.
Подержал.
Потом протянул Элиане.
— Здесь я буду человеком, который остался при принцессе.
— А ты кто?
— Плотник.

Она хотела что-то сказать.
Не сказала.
Взяла деревянную птицу.

Маттиас сел на телегу.
Колёса тронулись.
У поворота он оглянулся.
Элиана подняла руку.
Он ответил.
Телега исчезла за деревьями.

Через неделю принцесса снова покинула дворец.

На этот раз никто не искал её в колодцах.
На столе короля лежала записка:
«Я не пропала.
Я знаю дорогу домой.
Просто теперь у меня их два».

Маттиас услышал стук под вечер.
Он как раз подметал стружку.
— Открыто!
— Очень предусмотрительно.
Метла остановилась.
Элиана вошла.
На ней было простое дорожное платье.
Под мышкой — деревянная птица.

Маттиас посмотрел на неё.
— Ты опять здесь.
— Опять.
Она поставила фигурку на прежнее место.
Из волос выпало маленькое белое перо.
Покружилось.
Легло на верстак.
Маттиас поднял его.
— Ты надолго?

Элиана подошла к окну.
За ним темнел лес.
На изгородь сел дикий голубь.
Где-то далеко перекликались вечерние птицы.
Она слушала.
Потом обернулась.
— Не знаю.
Маттиас кивнул.
— Хорошо.
И поставил возле окна вторую чашку.

Зима в тот год пришла поздно.
Сначала долго шли дожди. Потом однажды ночью вода в бочке покрылась льдом, а утром на старой груше лежал первый снег.
Маттиас проснулся рано.
Возле окна было пусто.
Он сел на кровати.
Прислушался.
Из кухни донёсся грохот.
Потом голос Элианы:
— Я ничего не разбила!
Маттиас лёг обратно.
— Значит, разбила.
— Только одну чашку!
Он улыбнулся.

На полке над верстаком стояла деревянная птица.
В утреннем свете она по-прежнему казалась больше женщиной, чем птицей.
А по дому ходила женщина, в чьих каштановых волосах белели перья.
Иногда она по привычке поднимала лицо к небу.
Иногда среди ночи ей снилось, что руки снова стали крыльями.

Иногда весной она уходила одна в лес и возвращалась только к вечеру — с мокрыми волосами, травой на платье и каким-нибудь раненым существом в ладонях.

Маттиас, завидев её из окна, молча отворял дверь пошире.

И вскоре на белой подушке у печи из-под одеяла опять виднелись то чёрное воронье крыло, то рыжий лисёнок, то дрожащая лесная птица.

Элиана устраивалась рядом на полу, а Маттиас приносил воду, старое полотно и маленькую миску.
— Подходящее? — спрашивала иногда Элиана, улыбаясь.
— Для жизни? — отвечал Маттиас. — Вполне.

А старая деревянная птица прожила у них дольше обоих.

Говорят, много лет спустя её нашли дети на верхней полке мастерской. Они долго спорили, кого вырезал старый мастер.

Один говорил:
— Птицу.
Другой:
— Принцессу.
Третий долго молчал, поворачивая фигурку к окну.
А потом сказал:
— Не знаю. Здесь и то и другое.

И, пожалуй, он оказался ближе всех.

Потому что некоторые превращения заканчиваются совсем не тогда, когда исчезают крылья.
И некоторые сердца приходится разглядывать долго.
Иногда — несколько лет.

А потом бывает достаточно одного мгновения, чтобы наконец увидеть их целиком: маленький серый голубь лежит в траве, над ним падает тень — и кто-то, забыв о собственных крыльях, закрывает его собой.