Имя на поэтической поверке. Самуил Галкин

  Выдающийся, еврейский советский поэт, драматург и переводчик, писавший на идише, Самуил Залманович Галкин, родился 5-го декабря 1897 года, в городе Рогачёве, Могилёвской губернии.

 В семье, где отец работал бракером леса, было десять детей, пять братьев и пять сестёр, Самуил был девятым ребёнком.

 Отец, человек по-своему весьма образованный, мыслитель и мечтатель, сидя среди них – пяти братьев и пяти сестёр – во главе стола, одной улыбкой, бывало, приобщал к своему настроению. Он затягивал мелодию, чаще всего это была песня без слов, иногда с белорусскими словами, вроде:

«Будем лыко драти,
Будем лапти плести,
Будем деток годувати».

 Дети, конечно, ещё не понимали, но чуяли, что в этом слиянии еврейского напева и белорусских слов выражает себя наболевшая душа двух далеко не счастливых народов.

  Большой влияние на Самуила, оказала религиозная среда, в которой он вырос. Первые произведения Самуил писал на иврите. После Октябрьской революции некоторое время жил в Екатеринославе, с 1926-2016 –  этот город Днепропетровск, с 2016 года - город Днепр. В 1922 году Самуил переехал в Москву.

В Москве, всё имущество Самуила Залмановича, составляла маленькая тетрадь, его сборника стихов. Его стихи понравились советским еврейским поэтам: Гофштейну. Кушнирову, Добрушину. По инициативе известного уже тогда поэта, Давида Гофштейна, сборник увидел свет.

В 1936-1937 годах, Самуил Галкин жил в Еврейской автономной области, в Биробиджане, работал в газете «Биробиджанер штерн», писал стихи о городе, дальневосточной природе, пограничниках.

 В дальнейшем Самуил Залманович обращается к актуальной советской тематике, декларирует веру в торжество коммунистических идей и интернационального гуманизма. В сборник «Эрдише вэгн» («Земные пути»1945) вошли патриотические стихи о Великой Отечественной войне.

А на текст знакового стихотворения поэта: «В красной глине вырыт ров…» 1943 года, в переводе Веры Потаповой, написана четвёртая часть Шестой симфонии Моисея Вайберга:

   «В красной глине вырыт ров…»

В красной глине вырыт ров,
Я имел очаг и кров…
Здесь весной сады шумели,
А зимой мели метели,
Чистый снег блестел как соль:
Ныне здесь – лишь кровь да боль.

Словно от удара грома,
Содрогнулась кровля дома.
Настежь дверь в моём дому.
Горе дому моему!
Он теперь открыт насилью.
Кровь мою смешали с пылью.
Детский плач во мгле ночей
Тешит лютых палачей.

В красной глине вырыт ров
И наполнен до краёв.

Нет числа погибшим братьям.
Тяжко было умирать им.
Не от глины красен ров,
Этот ров – их дом и кров.
Там лежат они поныне –
В тёмной яме, в красной глине.

Пролетит за годом год.
Ветки здесь раскинут свод.
Боль смягчится, скорбь утихнет,
Радость радугою вспыхнет.
Снова дети подрастут.
Пусть они резвятся тут,
Чтоб живые не забыли
Спящих в праведной могиле.

В красной глине вырыт ров.
Я имел очаг и кров…

1943 год.

  С 1924 по 1930 год, Самуил Залманович работал ночным корректором  в газете «Эмес» («Правда»), в годы войны, вместе со старым большевиком Львом Стронгиным, выпускал антифашистскую газету «Эйникайт» («Единство»), орган ЕАК (Еврейского антифашистского комитета), сутками не выходя из типографии.

  Значимой частью творчества Самуила Галкина становится интимная и философская лирика («Контакт»-1935), в которой фиксация тончайших движений души приобретает особую рельефность благодаря афористичной отточенности стиха, богатству  и гибкости языка.

Основное настроение этой лирики – любовь к жизни, восторг перед многообразием её проявлений. Свежесть восприятия органично сливается с глубоким осмыслением окружающего мира:

           ***

Просыпаюсь я – мне зябко,
За окном лучей охапка.
Дождь прошёл в саду.
Снова солнце листья греет.
Воздух, свежесть, свет – скорее
Из дому иду.

Небо словно озарилось,
Улыбнулось, углубилось,
Отряхнулась ель,
Разбросав с намокших веток
Искры синевы и света –
Частую капель.

Залюбуешься невольно
Этой свежей и раздольной
Зеленью земли.
Тёплые дымятся крыши.
Небо выше. Сердце, тише!
Слышишь – гром вдали…

1955 год. Перевод Л. Озерова.

 Перу Самуила Галкина принадлежит драма в стихах «Бар-Кохба»-1938 год и «Шуламис»-1937, которые представляют интерес как обращение к древней истории евреев, хотя с нормами соцреализма автор строит их сюжет на столкновении классовых интересов.

Поставленные на сценах советских еврейских театров, эти произведения сыграли известную роль в поддержании национального самосознания российского еврейства.

 Самуил Галкин перевёл на идиш пьесу Шекспира «Король Лир», постановка  «Государственного Еврейского театра» (ГОСЕТ), стала событием, а исполнитель роли короля Лир, Соломон Михоэлс, был признан одним из лучших в мире  исполнителей этой роли.

  Трагедия «Геттоград» (русские названия: «Восстание в гетто» и «За жизнь». 1947 год) изображает героическое восстание в Варшавском гетто. Её премьера в ГОСЕТе не состоялась из-за ликвидации театра в 1949 году.

  Самуил Галкин принимал активное участие в работе, во время войны, в «Еврейском Антифашистском Комитете»- «ЕАК».

 Эта организация была организована НКВД, как общественная в СССР. ЕАК был назначен руководить театральный режиссёр и актёр Московского еврейского театра Соломон Михайлович Михоэлс.

Награды у Соломона Михоэлса, за заслуги, от государства, впечатляют, вне сомнения:

-Народный артист СССР-1939 год.
-Лауреат Сталинской премии-1948 год.
-Кавалер Ордена Ленина-1939 год.
-Медаль «За доблестный труд в Великой Отечественной войне 1941-1945 гг.»-1946 год.

  Ему и его соратникам была поставлена задача – выезжать в Америку, Канаду, Англию, для ускорения срока открытия второго фронта со стороны союзников и для сбора средств – для вооружения Красной Армии.

Собрали колоссальные средства в долларах:
 - 16 миллионов - США.
 - 15 миллионов - Англия, Канада.
 - 1 миллион - Мексика.
 - 750 тысяч - Британская Палестина.

 После войны, 13 января 1948 года, по личному приказу Сталина, Соломон Михайлович Михоэлс, был убит в Минске, группой офицеров Госбезопасности, которые инсценировали автомобильную катастрофу, столкновение двух машин.

 Самуил Залманович Галкин был арестован 26 февраля 1949 года, в числе ведущих деятелей еврейской культуры. Два с половиной года, они пробыли в одиночных камерах, с постоянными допросами и пытками.

  18 июля 1952 года, всем им был вынесено обвинение, Военной коллегией Верховного суда СССР в измене Родине. Но вследствие инфаркта, Самуил Галкин попал в тюремную больницу и таким образом избежал расстрела. 12 августа 1952 года.

  Памяти погибших, составляющих цвет еврейской поэтической культуры, еврейский поэт Иосиф Керлер, написал отменное, душевное стихотворение:

           «12 августа 1952»

Сжимается сердце при мысли о том,
Как ночью на казнь повели их тайком,
И единственным светом, блеснувшим во мгле,
Был залп, разметавший их тела по земле…
Ни могил, ни надгробий. Лишь список имён:
Маркиш, Гофштейн, Квитко, Бергельсон.

  Срок, который ему присудили, после тюремной больницы, был десять лет, наказания в ГУЛАГе. Самуил Галкин отбывал этот срок, для инвалидов и нетрудоспособных политических заключённых, в посёлке Абезь, Коми АССР.

  Самуил Галкин оказался единственным из советских еврейских писателей, первого ряда, выживших в сталинской мясорубке. Его коллеги по ЕАК, поэты: Давид Гофштейн, Перец Маркиш, Ицик Фефер, Лев Квитко, писатель Давид Бергельсон были расстреляны, 12 августа 1952 года.

 Среди расстрелянных, 13 человек, 12 августа 1952 года, были две еврейские женщины:
Теумин, Эмилия Исааковна – редактор международного отдела Совинформбюро.
Ватенберг-Островская, Чайка Семёновна – переводчик ЕАК.

  После пребывания в ГУЛАГе, в конце 1955 года, Самуил Залманович Галкин был полностью реабилитирован, из-за отсутствия состава преступления и вернулся в Москву.

  Пережитому в заключении, выдающийся еврейский поэт, Самуил Залманович Галкин, посвятил большое стихотворение «Исповедь Сократа»-1955 год, впервые опубликованном в парижском журнале «Паризэр цайтшрифт»-1956-1957 году. На русский язык перевёл, талантливый переводчик, Семён Липкин:

         «Исповедь Сократа»

Спокоен будь, мой друг. Исполню без боязни
Я приговор суда. Я ждал его давно,
Я был к нему готов. Не каждому дано
Свободно выбирать, какой он хочет казни.

Мне в этом уступить должны были они!
Пускай их слабости, а не мягкосердечью
Обязан я. Ну что ж? достойно смерть я встречу.
Сотри проклятья с губ. Молчание храни.

Из ценностей людских всего ценнее разум:
Так день за днём тебя учил я много лет.
Всё остальное – прах и суета сует.
Ты боль, и гнев, и страх из сердца вырви  разом.

Слыхал ли ты, что я сказал им на суде?
Противоречия ты в ходе изложенья
Заметил ли? Как знать: разорванные звенья
Противник поумней нашёл бы кое-где!

Вселенной, мнилось мне, моё владеет слово:
Я мысли сочетал и разделял опять,
То заставлял их плыть, то в гавани стоять,
То разрушал я мир, то воздвигал я снова, -

Тот мир, где буду жить, как ты и как Платон.
Вы друга вспомните в счастливые минуты.
Так мне ли трепетать пред силою цикуты?*
Я зельем никогда не буду побеждён.

Мне труден дальний путь. Хвораю в непогоду.
Я стар. Ужели я поэтому упрям?
Чтоб в тягость не были сынам и дочерям,
Спартанцы стариков с горы бросали в воду.

В мои года на ум приходит мне подчас:
Старик, да ты же мог и вовсе не родиться!
Но трудно мне, друзья, с одним лишь согласиться:
Не видеть больше вас, не слышать больше вас.

Я мыслил в тишине, и ваших размышлений
Я знаю, где исток: в учении моём.
Вы сделали его доступней, совершенней,
Скрепили вы его деяньем и трудом.

А это для меня всего дороже: слова
И дела прочная, прекраснейшая связь.
Из этой связи жизнь когда-то родилась,
Бессмертье наше в ней и всех основ основа.

Ведёте вы в пути глубокий, жаркий спор,
А тени надо мной зловещие нависли.
Нет права у меня прервать ваш разговор:
Я не умру, пока я слышу ваши мысли.

Вот опираюсь я на ваш могучий ствол, -
Так мне ли смерть страшна-их посох слабый, жалкий?
Пусть лев состарился, - он не боится палки.
Опасен клык его, удар хвоста тяжёл.

Кричат: «Он оскорбил Олимп Благословенный!»
Чернят меня и мной пугают молодёжь.
Нет правды на земле, когда я сею ложь,
Когда они добры, нет блага во вселенной!

Как? Юные ростки рубил я наповал?
Так руку старую рубите мне скорее!
Не только в эти дни, - когда я был сильнее,
Насиловать их рост ни разу не дерзал.

Ну, сам скажи, и ты ведь молод был когда-то,
Была твоя душа податлива, как воск, -
Иль не старался я. чтобы служил твой мозг
Одной лишь Мудрости, чью силу чту я свято?

Вливал ли я в твой ум и в сердце горький яд?
Иль я не убеждал, что совесть без порока
Должна быть у тебя светлей зеницы ока:
Пред этой чистотой они всегда дрожат!

Мы низкою траву никак назвать не можем,
Не выше, чем душа, Олимпа высота, -
Должны они понять, ведь эта мысль проста!
А судьи сделали Олимп своим подножьем.

Но судьями, скажи, кто им позволил быть?
Что доказали мне они? В чём убедили?
Да и они в мой дом, бывало, приходили,
Чтобы из моего источника испить.

Не жажду утолять они тогда стремились, -
Хотели затоптать прозрачный ток воды.
Они в хитоны слов цветистых облачились.
Я проглядел их суть, - и вот пожал плоды.

На крону я глядел, ветвей не видя нижних,
Чья тень прикрыла лишь червей да влажный мох.
Я соки гнал к ветвям, я их вскормил, как ближних,
И стыдно мне теперь: я их отсечь не мог.

Но разве дерево виновно, в самом деле,
Что ворон там сидит, где свищет соловей?
Как быть? Велеть ветвям, чтоб впредь не зеленели,
Иль ворона живьём зарыть в листве своей?

По их вине стою у смертного порога,
Но жизнь – не силлогизм** избитый: зачеркнуть
Её нельзя. А здесь я всё же понял много:
Что должен делать я и в чём  - неправый путь.

А кроме наших дел, что мы оставим людям?
Мы – смертные, всегда на грани мы стоим
Меж тем, что познано, и тем, что знать мы будем:
Мы, с первым не порвав, живём уже вторым.

Я понял, наконец, что между «был» и «буду»
Пред мнимой бездною один лишь тёмный страх –
И больше ничего! Я растоптал во прах
Тот страх, что, словно тень, за мной влачился всюду.

Постигнув эту мысль, себя уговорю,
Что воду пью, что я не чувствую отравы.
Всю жизнь различные исследовал я травы,
Последний опыт свой и волю сотворю.

А вы жалеете меня, твердя в печали,
Что к смерти без вины приговорён Сократ.
Вы, в гневе на судей, суда не признавали,
Но легче ль было б вам, когда б вы знали,
Что осуждённый виноват?

*Цикута – яд, который должен был выпить приговорённый к смерти Сократ.

** Силлогизм – умозаключение, в котором на основании нескольких суждений, с необходимостью выводится новое суждение, называемое заключением.

Примечание:
Вёх ядовитый, или вех ядовитый, или цикута – многолетнее травянистое растение рода семейства Зонтичных, или Сельдерейных. По приговору афинского суда, Сократ,  выпив чашу с соком цикуты, был отравлен.

Сократ, (469 - 399 до н. э.), древнегреческий философ-моралист, один из создателей западной философской традиции, учитель Платона, родоначальник философских школ.

  Родился в простой семье: его отец был скульптором по камню, мать-повитуха. Получил всестороннее образование: умел читать и писать, знал наизусть сочинения Гомера и великих поэтов, играл на кифаре и флейте, занимался гимнастическими упражнениями.

  До 20-ти лет занимался ремеслом отца, но затем полностью посвятил себя философским беседам, преимущественно с молодыми людьми, в общественных местах, в гимназиях и на агоре – рыночная площадь, окружённая храмами и лавками ремесленников.

 Никогда не брал денег с учеников и жил в бедности. Сократ сместил фокус философии с изучения природы на изучение человека, как разумного и нравственного существа.

 Сократ считал, что главные задачи философии – рациональное обоснование религиозно-нравственного мировоззрения.

  К основным добродетелям Сократ относил сдержанность (умение укрощать страсти), мужество (способность преодолевать опасности) и справедливость (соблюдение божественных и человеческих законов).

Сократ подвергал суровой критике недостатки современной ему греческой демократии, считал, что власть должна принадлежать «лучшим» - нравственным, справедливым и опытным в искусстве управления гражданам.

Суд и казнь.
 В 399 году до н.э. Сократа обвинили в «нечестии» (атеизм) и развращении молодёжи. В обвинении указывалось, что он не почитает богов, которых почитает город, а вводит новые божества.

На суде Сократ заявил, что не считает себя виновным, и после вынесения приговора был казнён, в 70-лет – выпив цикуту, по приговору афинского суда.

Примечательно, один из постулатов  философа Сократа, гласил: «Лучше терпеть несправедливость от других, чем творить её самому».

 Поэзию Самуила Залмановича Галкина, считали за честь переводить с идиша на русский, лучшие переводчики, того времени:

Мария Петровых и Анна Ахматова, Самуил Маршак и Николай Заболоцкий, Юлия Нейман и Лев Озеров, Николай Асеев и Александр Межиров, Давид Самойлов и  Семён Липкин, Вера Потапова и Александр Безыменский…

  Разумеется, многих поэтов тогда, в 1950-е годы кормили только переводы, но Самуила Галкина переводили ещё с почтительной нежностью, счастливые, что прикасаются, примеряя на себя, большой талант умного поэта, его глубокий лиризм, тонкий юмор.

 Поэт Самуил Галкин, был одним из немногих, кто уцелел, но уцелел с разбитым сердцем, в сталинской мясорубке, повальных репрессий, послевоенного времени.

 На русском языке, у Самуила Галкина вышло из печати восемь книг: «Контакт. Стихи»-1936, Москва. «Госполитиздат», «Бар-Кохба. Драматическая поэма в 4-х частях»-1940, Москва. Издательство «Искусство», «Стихи. Баллады. Драмы» 1958, Москва. «Госполитиздат».

«Стихи последних лет»-1962, Москва. Издательство «Советский писатель», «Стихотворения»-1962, «Госполитиздат», «Дальнозоркость. Стихи, баллады, трагедии»-1968, Москва. Издательство «Художественная литература». «Здесь мои ростки живые»-1974, Москва. Издательство «Художественная литература».

  Незадолго до смерти, Самуил Галкин участвовал в работе журнала на идише «Советиш геймланд» («Советская Родина»).

 31.01. в 1939 году, Самуил Галкин был награждён орденом «Знак Почёта», а 02.01.в 1958 году награждён орденом «Трудового Красного Знамени», в связи с 60-летием, со дня рождения, и за большой вклад в развитие литературы.

 Скончался выдающийся еврейский поэт, Самуил Залманович Галкин, в 62 года, 21 сентября 1960 года, прожив нелёгкую жизнь. Похоронен на Новодевичьем кладбище Москвы.

 Его жена Мари, стойко ждавшая мужа из заключения восемь лет, включая два с половиной года нахождения в следственном изоляторе, умерла в 1965-ом.
 Их дети, сын-Вольф – инженер-строитель, дочь Эмилия, скульптор, автор памятника своему отцу, бюсту на Новодевичьем кладбище. Муж Эмилии – известный еврейский поэт-фронтовик Иче Борухович (Исаак Борисов).

 Знакомство современных любителей поэзии, с творчеством Самуила Галкина, несомненно, доставляет им радость, видеть и читать, высокие поэтические произведения.

Из поэтического наследия Самуила Галкина.

      «Здесь мои ростки живые»

Нет неправды в том, что я
Говорю: «Моя Россия!»,
Доказательства святые –
Песнь моя и жизнь моя.

Но нельзя не видеть, что
Это – преувеличенье,
Надо ж брать в соображенье
Всю Россию – от и до…

«Я, Россия, твой!» - скромней,
И не менее правдиво,
И, прибавлю горделиво,
Не в обиду мне и ей.

На твоей земле рождён,
Я в неё сойду, Россия,
Здесь мои ростки живые
Протянулись в даль времён!

Перевод И. Гуревич.

        «Воспоминание»

Не мог нахвалиться головкой смышлёной
Мой ребе, - меня отличал он, бывало.
Антоновкой крепкой, душистой, мочёной
Жена его часто меня баловала.

Из робкой стыдливости и для приличья
Их дочь на меня сквозь ресницы глядела.
Я видел, как нежная кожа девичья
Бледнела и вспыхивала то и дело.

Порой, когда с первой звездою на небе
Субботние свечи в домах зажигали,
Случилось расплакаться дочери ребе
По-детски внезапно, в недетской печали.

Позднее туда занесло меня снова:
Ей доброй субботы хотел пожелать я,
И чинно сидел, не промолвив ни слова,
И сбоку смотрел на кайму её платья.

Однажды я даже её позабавил:
Нечаянно с праздником в будни поздравил,
И смех переливчатый с этого дня
Звучал неотступно в ушах у меня.

От старости ребе скончался, и вскоре
Жену подкосили невзгоды и горе,
А дочь, говорят, от любви изнывая,
Истаяла, словно свеча восковая.

Я в память о ней написал этот стих.
Как прежде, прекрасна лицом и светла,
Она появлялась лишь в мыслях моих
И в этом себе отказать не могла.

Перевод Веры Потаповой.

         «Уж сколько раз…»

Уж сколько раз я приносил обет
Дать отдых сердцу моему недужному.
Ведь у меня другого сердца нет,
А может быть, другое и не нужно мне?

Я обязался сердцу дать покой,
Забыв стихи и прочие волнения -
Всё, что дарило радостью такой,
Мучительно терзая тем не менее.

Но клятвами не обуздать души:
Пишу, пишу, волнуясь дальше – более,
Как будто кто-то требует: «Спеши!»
Как будто движим я чужою волею…

Так роженица в неизбежный срок,
Когда в поту и муках извивается,
Отшельницею стать даёт зарок…
Как быстро эта клятва забывается!

Перевод Юлия Нейман.

          «Древо жизни»
                Шолом-Алейхему.

Когда к словам твоим я припаду,
Записанным тобой в молчанье строгом,
Мне кажется, что я стою в саду,
Откуда праотец Адам был изгнан Богом.

Я с древа жизни терпкий плод сорву
И безнаказанно упьюсь желанным соком.
Ты – провожатый мой, и сквозь листву
Меня Господь не ищет гневным оком.

Бывало, в детстве запрещали нам,
Тревожа тишину смеяться звонко.
Но верил я, что в твой чудесный храм
Дойдёт улыбка робкого ребёнка.

В минуту скорби кто мне плакать запретит?
И я по-прежнему тянусь к тебе упрямо.
Никто, никто острей тебя не ощутит
Внезапной наготы прозревшего Адама.

Перевод Веры Потаповой.

       «Дороженька»

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога
Вот и вся моя дорога.

Я по ней хожу, хожу,
Ей про горе расскажу.
Расскажу про все тревоги
Той дороженьке-дороге.

Есть дороженька одна,
Не коротка, не длинна,
Но по ней ходили много,
И печальна та дорога.

Я теперь по ней хожу,
Неотрывно вдаль гляжу.
Что ж я вижу там вдали:
Нет ни неба, ни земли.

Есть дороженька одна –
От порога до окна,
От окна и до порога
Вот и вся моя дорога.

  Стихотворение «Дороженька», было написано Самуилом Галкиным, на русском языке, после того, как его сокамерники не поверили, что он поэт, признанный. Всего Самуил написал четыре стихотворения на русском, среди них, и стихотворение:  «Друзья мои»:

      «Друзья мои»

Друзья мои, живущие на воле,
Я вижу вас во сне и наяву,
Когда ж душа сжимается от боли,
Жена, тебя, одну тебя, зову.

Приходишь ты незримая, святая,
Сквозь толщу стен – тебе преграды нет;
Дозор суровый, двери охраняя,
Он не заметит твой волшебный след.

Вот ты вошла… Окинув долгим взглядом
Цементный пол, решётку за окном,
Ты, затаив слезу, садишься рядом,
Готовая поведать мне о том,

Что без меня и солнце тускло светит,
Что в тягость день, как вечность длится ночь,
Зато никто, никто уж не заметит
Тебе как трудно горе превозмочь.

И ты твердишь: «Не надо плакать, милый,
Дай руку мне, ты крепким, стойким будь.
Дай руку мне – у нас достанет силы,
Чтоб это море бед перешагнуть.

Перед тобой откроются ворота,
И улыбнётся жизнь тебе опять,
И солнце будет ждать у поворота
,А дома – я в тревоге буду ждать».

Вдруг взгляд в волчок – и ты ушла, уплыла.
И вновь один – сиди и чуда жди.
Но ты  была, меня благословила
На подвиг и на радость впереди.

Благодарю тебя, моя подруга,
Благодарю за верность, за любовь,
Ты в час тяжёлый моего недуга
Пришла и к жизни я вернулся вновь.