Родился в трёх рубашках

То, что отец остался жив в той Великой войне и вернулся с неё в родной город, было, несомненно, чудом. Точнее, это была целая цепочка чудес – случайное нагромождение совпадений, в коем человек верующий несомненно усмотрел бы строгую логику и замысел божий.
То, что возвращение было чудом, само по себе не уникально. Скорее обычно. Не будет преувеличением сказать, что каждый, кто прошел ту Великую войну и остался в живых, да еще и вернулся на своих двоих, хотя и побитый осколками, родился в рубашке. А мой отец даже в трёх рубашках. Почти каждый боец той войны может припомнить истории своего чудесного спасения, ибо выжить в ней можно было только чудом. Можно было, конечно, и хитростью, но здесь не об этом.
Когда я читала рассказ Шолохова «Судьба человека», мне захотелось написать о судьбе отца. Жалею, что не расспросила его ещё раз – уже в зрелом возрасте: хотелось бы узнать многие подробности. Опишу хотя бы то немногое, что знаю.
                1. Оккупация
Когда началась война, отцу было 16 лет, а когда немцы заняли родной город, уже исполнилось 17. На Кавказе славянских мальчишек забирали на войну, начиная с 15: слишком мало было призывников. Двоюродный брат матери погиб в 1942-м, едва достигши 16 лет. Отец призыву не подлежал: призывников в его городе хватало. В эвакуацию с заводом, где работал брат, его не отпустили мать и сестры. Дед, глава семьи, к тому времени давно умер, и им хотелось иметь возле себя какого-никакого мужчину, пусть и такого юного.
Жили они в доме, который построил дед, в посёлке на тогдашней окраине города. Для жителей посёлка оккупация началась с того, что немецкие войска пришли становиться на постой. Тут семье отца помог случай. Тем вечером, когда в их дом вошли несколько солдат и офицер, у них за столом, кроме него и старших сестер – уже не очень молодых, но очень красивых, - сидела целая компания местных подростков-недопризывников во главе с парнем постарше – полукриминальным авторитетом, которого за судимость не взяли в армию. Парень этот знал немного по-немецки и отличался быстрой реакцией и житейской сообразительностью.
Когда вошедшие начали что-то спрашивать по-немецки, он не растерялся и решительно закивал головой: «Я, я-а!», - и немцы ушли. У него стали допытываться: что это было? «Они спросили: это что, все здесь живут?» - пояснил он. - «Я ответил, что да. Айда теперь к нам через дыру в заборе! Они нас не разглядели и не запомнили», - так несколько домов в этом районе оказались свободными от вражеского постоя.
Потом пошли следующие волны заселения незваных гостей – тогда парень придумал другую уловку, уже не одноразовую, а совершенно неотразимую. Он нашел банку краски и на воротах своих приятелей начертал крупными буквами по-немецки: «Тиф». Насколько грамотно он перевёл это слово, история умалчивает, но рациональные немцы всё поняли и проверять не стали – никто не пытался совать нос за такие ворота.

Разумеется, немцы не могли оставить столь многочисленное юное население в покое. Началась компания по регистрации и угону на работы в Германию. Забирали подростков, начиная с 12 лет. Перемещаться по улицам без документа стало невозможным, так что парни и девчонки обреченно стояли в очередях на получение пропуска, который почти всегда оказывался пропуском «туда».
Находились и такие, кто ехал в Неметчину охотно: «Это же культурная нация». Но большинство отнюдь не жаждало отправляться в неведомые края, где правил безумный фюрер и говорили на непонятном языке, а поведение немцев, ворвавшихся в родные земли с бомбами и снарядами, как-то не стыковалось с понятием «культурная нация».
Находились и те, кому посчастливилось столкнуться на чужбине именно с культурной нацией. Некоторые девушки попали няньками к интеллигентным доброжелательным людям. Некоторые мальчишки оказались на заводах среди квалифицированных рабочих и вернулись оттуда технически грамотными людьми. Но далеко не всем суждено было пройти такое классное ПТУ (кто не знает, это профессионально-техническое училище). Иным девчонкам «повезло» попасть к фермерам, быть обритыми наголо и жить за решеткой в курятнике, а парням вкалывать на рудниках или – хуже всего – на секретных объектах, откуда обратной дороги не было.
Отец стал в очередь на биржу труда рано утром, а когда очередь подошла, настало время обеда. Он вынул бутерброд, который ему завернула мать, и принялся есть. Тут он поймал голодный взгляд служащего, выписывавшего документы. Это был обыкновенный советский чиновник, служивший в той конторе, чтобы с голоду не помереть.
Отец был добрый малый, знал, что такое голод, и поделился со служащим своим бутербродом. Тот молча поставил ему печать, означавшую, что податель сего имеет право расхаживать по родному городу и переправке в Неметчину не подлежит. Так порою можно купить свободу за полбутерброда, оторванного от себя. Это была первая рубашка, в которой родился отец.

Как выжило население большого города в немецкую оккупацию, невозможно представить. Многие и не выжили – умерли от голода. Особенно пожилые интеллигенты. Когда говорят, что Ленинград нужно было сдать немцам – это якобы могло спасти людей от голодной смерти, - неплохо бы спросить этих умников, сколько людей умерли в оккупированных немцами городах – при том, что в их окрестностях количество сельскохозяйственных угодий на одного городского жителя было на порядок больше, чем вокруг Питера. Немцы никого кормить не собирались – они сами забирали всё, что могли. В городах выжили либо те, кто владел мелким, но повседневно необходимым ремеслом, либо те, кто устраивались к ним в подмастерья или прислугой, либо те, у кого были родственники в деревне, до которой они были в состоянии добраться пешком и дотащить оттуда продукты. Не имевшие деревенских родичей меняли на продукты всё, что только можно, а когда это «всё» кончалось или не было востребовано, кончалась и жизнь.
Отец устроился работать на маслобойку, которую открыли его знакомые. Не пренебрегал и случайными заработками, как и другие подростки. В их школе расположился госпиталь и медицинский склад, и они выгружали ящики с медикаментами. Командовал ими доктор, которого прозвали Битте: по немецкой привычке он всё время вставлял в речь это «битте» - пожалуйста – и был всегда вежлив – даром, что обращался к парням на оккупированной территории. Важным источником прокорма были походы за продуктами в родное село деда, куда по очереди ходила вся семья: летом – с тачкой, зимой – с салазками. Путь составлял 70 километров в один конец. В деревнях, находившихся ближе полста километров от большого города, ловить было нечего.
Сестра отца продолжала работать в парикмахерской, как и до войны. Один из ее коллег любил подшучивать над клиентами, благо они не были знатоками русского языка. Многие немцы в то пору страдали вздутием живота. То есть, они вовсе не страдали, была у них даже поговорка в том смысле, что наличие газообразных отходов указывает на хорошее питание и пищеварение. Видимо, прежде так думали – теперь мы знаем, что это неверно. Служащие парикмахерской посмеивались над этим, и один из пожилых мастеров приветствовал клиентов, приговаривая «пан Пукен!» Однажды кто-то из них всё-таки поинтересовался, что же это значит. «О!» - воскликнул мастер – «Пушкин! Пан Пушкин!» - немец опознал знакомое слово и успокоился, уверившись, что его сравнивают с чем-то явно положительным.
Порой по ночам прилетали наши самолеты – в основном, «небесные тихоходы» У2. Они что-то бомбили, сбрасывали листовки. Местные жители выбегали из домов и, задрав головы, кричали: «Давай! Бей их! Так им!» - не задумываясь о том, что под эти бомбы могли угодить сами.
В общем, жизнь в городе в эпоху предыдущих евроинтеграторов сложилась такая, что, когда после первого освобождения города его сдавали вновь, слегка подросшая молодежь, не желая снова рисковать быть угнанной в неведомые дали, рванулась из города вместе с отступавшей родной армией, в которую в скором времени и влилась.
 
                2. На безымянной высоте
Отец никогда не думал, что у него так много однофамильцев. Ими оказалось наводнено родное село его отца. Он узнал об этом, когда, уже в сотне километров от города, они записывались вместе с ним в армию. После войны их в том селе осталось всего ничего…
Вначале все попали в запасной полк. Знаете, почему, солдаты запасных полков рвались в бой? Не догадываетесь? Не только из патриотизма и боевого духа. В боевых частях хорошо кормили, а на остальных не хватало, так что молодые парни, как известно, отличающиеся аппетитом, стремились попасть туда как можно скорее.
Шла молва, что лучше всех кормят артиллеристов. Да и службы всего ничего: отстрелялись и уехали. Поэтому, когда приезжали рекрутеры и перед строем спрашивали: «Артиллеристы есть?» - из строя тут же выскакивали несколько человек, выкрикивая: «Есть!». Так отец попал в артиллеристы. Он переживал, что ничего не умеет, но уметь и не понадобилось: парней взяли для того, чтобы подносить снаряды для «Катюш». Грузовики с этими реактивными установками и снарядами к ним выезжали на место, а там парни их выгружали: вчетвером поднимали 96-килограммовые снаряды и вставляли куда следует. Минут 20 грохота и воя, и дело было кончено, и грузовики с «Катюшами» отъезжали куда подальше: тогда это было новейшее секретнейшее оружие.
Такая хорошая жизнь длилась недолго. Недели через три кто-то из особистов прознал, что секретное оружие доверено необстрелянным парням, только что удравшим с оккупированной территории. Это был непорядок, и парней отправили назад в запасной полк. И снова они там не засиделись. Следующий набор был в разведку. Хотя посылать необстрелянных парней с оккупированной территории в разведку было не более логично, чем доверять им секретное оружие, на это никто внимания не обратил.
Лейтенант, под чьё командование они поступили, незадолго до того был лётчиком в звании капитана и был разжалован за то, что его подбитый самолет упал не там, где надо. Парни ему не слишком верили – в их картину мира это не укладывалось. Он заботился о подчиненных, как старший брат, и старался выручать из всяких неприятностей.
В ту пору велась агитация среди немцев на линии фронта. Происходило это так. Находили тех, кто умел читать вслух по-немецки и запомнить несколько фраз. Им выдавали мегафоны, и в поздних сумерках они выходили прямо на передовую и громко произносили текст – понятно, какого содержания: солдаты и офицеры, сдавайтесь, Гитлер вас обманывает и ведет к катастрофе. Неизвестно, скольких гитлеровских вояк этот текст убедил, но их немедленная реакция была предсказуема: они открывали огонь. Наши отвечали, и вместо ночного сна начиналась перестрелка, в центре которой, как мишень для обеих сторон, оказывались те самые парни с мегафонами. Бойцы, которым вовсе не улыбалось погибнуть без всякого толка от случайной пули в подобных перестрелках, ненавидели агитаторов.
В такую агитбригаду попал и отец, признавшийся, что умеет читать по-немецки. После второй вылазки на передовую его командир сказал: «Сгинешь ни за что ни про что. Свои же застрелят – чтобы лишний раз не накликал на них погибель». Когда отца в очередной раз вызвали на ночную работу, командир ответил посыльному, что его боец простудился и охрип: «Землянка у нас подтекает». Так он спас отца от глупой смерти, но от следующей спасти не удалось.
Разведгруппа из новичков создавалась, конечно же, не для рейдов по вражеским тылам и вынюхивания секретов. Их задача была «брать языка» - то есть совершать ночные вылазки за линию фронта в расположение небольшой вражеской группы, захватывать кого-нибудь в плен, желательно в чинах, и доставлять к своим для допроса.
В первый раз они взяли какого-то перепуганного солдатика, но сами перепугались почти как и он. Впервые столкнуться с противником не на расстоянии выстрела, а лицом к лицу – это большое потрясение. Перед тобой живой человек, такой же, как ты, а ты должен в него выстрелить – не всякому это дается сразу. Наверное, к счастью.
Из первой вылазки все вернулись благополучно. Пленного передали по начальству, но толку от него, очевидно, было мало, так что через два дня поступил новый приказ взять языка – причём на той же высотке. Командир возразил: «Наш НП (это наблюдательный пункт) доложил, что вчера немцы целый день там копались на склоне, - скорее всего, минировали подходы». Полковник с замысловатой фамилией рявкнул: «Полковой НП ничего там не заметил!» - ну, вероятно, не смотрел туда: где уж там уследить за каждой высоткой. Приказ остался в силе, и ночью разведчики выдвинулись по прежнему маршруту.
Для многих из них это оказался последний поход. Ближайший НП доложил чистую правду. Отряд подорвался на минах. Отец сказал, что жизнь ему спас заевший автомат. Все бежали, стреляя, а отец на мгновение остановился, чтобы разобраться с автоматом. Его напарника, слегка забежавшего вперед, разорвало на части. Осколки свалили отца с ног, боль пронзила бок и бедро, искры полетели перед глазами на фоне ночного неба, и, как отец потом рассказывал, прежде, чем он потерял сознание, за мгновение перед ним пронеслась вся его жизнь.
Песня «На безымянной высоте» с первых звуков пронзает даже тех, кто не бывал на войне, и выжимает слезу из глаз. Так и видишь эту высоту и ночное небо, расчерченное огнем. Отец сказал как-то, что это лучшая песня о войне, - что это про него и его товарищей: «Нас оставалось только трое из восемнадцати ребят…».
Было ему тогда 18 лет. Он не знал, что через несколько месяцев, когда город возьмут окончательно, его мать получит похоронку: «пал смертью храбрых там-то и там-то». По этому документу мать станет получать пенсию – 140 тогдашних рублей. Не бог весть что, но какая-то подмога. Надо объяснить, что такая похоронка дорогого стоила. И право на пенсию было даже не самым главным. Главным было право на уважение и человеческое достоинство – и самого погибшего, и его семьи. Её присылали только семьям тех, о ком точно знали, что он погиб. В противном случае в бумаге значилось: пропал без вести. Это оставляло надежду, но сеяло смутные сомнения у властей и соседей: уж не предатель ли этот пропавший? – и бросало тень на семью. Конечно, большинство понимало ситуацию правильно: скорее всего человек погиб, просто его тело не нашли: то ли утонул, то ли убит в окружении, - да мало ли как ещё. А похоронка доказывала, что, если человек даже остался в живых и попал в руки врагов, то находился он в таком состоянии, когда избежать плена было физически невозможно.

Недаром отец родился в трех рубашках. Вот она вторая – он всё-таки выжил. Очнулся на следующее утро. Протер глаза, залепленные кровью. Боль в бедре не давала встать. Может, удастся доползти до своих? Он попытался сориентироваться: куда ползти. Но не успел сдвинуться с места, как услышал лающую немецкую речь, и перед ним возникли немцы. Они что-то обсудили между собой, потом погрузили отца на телегу и повезли. Он запомнил, как встречные немцы шарахались в испуге от вида его залитого кровью лица и окровавленного бока.
Привезли в медпункт. Оперировали под местным наркозом, и отец время от времени мог всё видеть и слышать. Из его бедра и головы извлекали осколки. Когда достали очередной кусок металла, немецкие доктора чему-то удивились. Среди них была женщина – она особенно сокрушалась и качала головой. Он снова потерял сознание.
Когда пришел в себя, его отвели в загон, где томились такие же взятые в плен раненые бедолаги. Один из них оказался доктором. Он опекал остальных и сказал отцу: «Держись бодро, не подавай виду, что слаб. Если они заподозрят, что ты не сможешь работать, пристрелят, - даром, что оперировали. Ухо не будет слышать еще с год, потом, наверное, будет, но не так хорошо, как здоровое» - последнее предвидение сбылось.
Отцу повезло: это было не лето 41-го. Тогда раненого штопать не стали бы. Немцы избавлялись от миллионов пленных, словно от мусора, - где уж там лечить. Шансы были только у самых здоровых и сильных. Один из двоюродных дядей, попавший в окружение в 41-м, рассказывал, что немцы заставляли их стоять по многу часов с поднятыми руками: кто опустит, того тут же расстреливали, - непригоден, мол, для работы.
К 43-му рабочих рук в Германии сильно поубавилось, и они спасали тех, кто был мало-мальски пригоден к работе. Общее с 41-м было то, что пленных не кормили. Одна надежда была на местных жителей, которые приносили съестное к ограде загона: хлеб, молоко и всё, что можно было оторвать от себя и самим не помереть с голоду.
Когда какой-нибудь Коля из Уренгоя горюет по немецким военнопленным, дабы поехать в Германию и прославиться слезоточивым выступлением в тамошнем парламенте, хочется предложить ему поинтересоваться судьбой соотечественников в немецком плену. Немцев у нас, по крайней мере, кормили, и нормы питания были получше, чем у наших подростков, работавших у станков в тылу. Может, немцам доставалась и не вся норма, но о том, чтобы людей вообще не кормить, вопрос не стоял. Немцы же начинали подкармливать пленных, только когда они приступали к работе. Именно подкармливать, а не кормить – мучительное чувство голода не проходило никогда.
Отцу повезло работать на сахарном заводе, где можно было облегчить голод на какое-то время тем самым сахаром. Но это не спасало от голодных мук: сказывалась нехватка белковой и жирной пищи. Завод находился в Чехии, неподалеку от границы с Германией, и пленные стали понемногу налаживать контакты с местным населением. Эти контакты весьма пригодились, когда настал 1945 год.
Близился конец войны, и среди пленных пошла молва, что их собираются перевезти дальше на запад, в Германию, куда-то в горы. Слухи об этих «горах» были самые мрачные, и пленные начали разбегаться, благо чехи помогали: давали кров, еду, одежду, принимали в семьи. Интересно, что чешский язык представлялся нашим людям трогательно детским – будто маленькие дети лепечут.
Немцам было уже не до отлова беглецов, и те исчезали бесследно. Отец тоже убежал. Его приютила семья Бауровых – Йозеф Баура, его жена и трое ребятишек. Их фото все ещё хранится в доме. Отец пришелся им ко двору. Они уговаривали его остаться жить у них в Чехии: «Мы тебя тут и женим…». Отец поблагодарил, но не остался: когда война закончилась, отправился на родину – к матери, к дому, ко всему родному.

                3. Возвращение
Наступало время, когда понадобилась третья рубаха, в которой родился отец. Долго ли коротко ль, добрался он до Равы-Русской, где находился фильтрационный пункт для наших военнопленных, возвращавшихся домой.
Каждого допрашивали. Метод допроса был известен с петровских времен, если не ранее, – метод трёх бессонных ночей. В противоположность петровским временам, в 20-м столетии не было ни побоев, ни колесования, ни прочих ужасов, которые нынче любят приписывать тем годам, - бессонных ночей вполне хватало. Человека вызывали на допрос три ночи подряд, полагая, что если он врёт, то от недосыпа начнет путаться в показаниях.
«Я ведь уже рассказывал, - удивлялся отец на очередном допросе, - в ночь с 28 на 29 мая 1943 года…» - «Ничего, повторите» - и следователь записывал всё заново. Сличение этих показаний, очевидно, не выявило ни вранья, ни злого умысла, и отец был включен в группу бывших военнопленных, предназначенную к отправке вглубь страны.
Офицер, заведовавший отправкой, спросил перед строем: «У кого хороший почерк?» - «У меня» - честно ответил отец. Почерк действительно был красивый, чёткий, местами даже чересчур витиеватый. Почерк подошёл, и отца оставили писарем, который должен был составлять списки прибывших и отбывающих военнопленных. По этим спискам в отъезжающие эшелоны поступало продовольствие на каждого. Им открыто говорили, что эшелоны идут в Норильск: проштрафились, мол, а теперь поработайте – искупите свою вину трудом. Бывшие пленные принимали это как должное и не протестовали, даже когда вины за собой не чувствовали, считая отработку не самым плохим исходом.
Писари жили и работали под перевернутыми лодками, стоявшими, как палатки. Приближалась осень. Ночи стали холодными. Однажды командир сказал отцу: «Простудишься тут… Ты ведь из …? Завтра туда отправляем эшелон. Возьмёшь документы на него и по прибытии сдашь в военную комендатуру на вокзале».
Так отец вновь попал в родной город. Сдал документы, как полагалось, и отправился домой – никто не говорил ему, что он должен ехать со всеми дальше. Не иначе, как выручила третья рубашка – хороший почерк и благоволение начальства.

Когда он вошел во двор своего дома, сестра копала картошку. Увидев его, так и села там, где стояла. Вначале потеряла дар речи, потом запричитала… Тогда он узнал и про похоронку, и про пенсию, и, как честный человек, пошёл с похоронкою в отделение собеса, где его мать получала пенсию, заявить, что он живой. Там толпились женщины, потерявшие родных, сидели в очереди инвалиды. Увидев молодого человека на своих двоих, удивились. Когда узнали, зачем он пришел, несколько женщин заплакали, и у каждой ёкнуло: а вдруг и мой так же вернётся?
Пенсию тут же сняли, а вот в паспортном столе отец такого легкого успеха не имел. Ему отказали, не объясняя причин. Видимо, не знали, что с ним делать: прямых указаний о том, что делать с вернувшимися из плена, у них не было. Шли месяцы. Без паспорта ни на учёбу поступить, ни на работу устроиться. Тогда муж его сестры, человек военный, властный и решительный, явился в паспортный стол и буквально стукнул кулаком по столу: доколе! «Если он виноват, то заберите его, судите его, посадите его – мне надоело содержать его на своей шее!» Никаких аргументов у паспортного стола не нашлось, и человек, подвешенный в воздухе между волей и тюрьмой, обрел, наконец, свой статус полноправного гражданина.
Не сказать, чтобы совсем полноправного. Он окончил медицинское училище, потом работал. Но когда подавал документы на вечернее отделение мединститута, указал в автобиографии – снова, как честный человек, - что побывал в плену. Экзамены сдал успешно, но его не приняли. В документах, которые ему вернули, слова о плене были подчеркнуты красным карандашом. То же случилось и с его коллегой, бывшим военнопленным.
«Кто тебя за язык тянул?» - спросила тогда моя мать. «Поступай в следующем году. Только не пиши, что был в плену». Но велика была вера во всемогущество системы и в опасность утаивать от неё что бы то ни было, и второй попытки ни отец, ни его коллега не сделали – так и остались на фельдшерских должностях, что в их учреждении означало в 3-5 раз меньшую зарплату.
Свою похоронку, как удостоверение того, что он не сам сдался, отец всегда носил в кармане, как самый дорогой документ. Как и следовало ожидать, кончилось тем, что лет через 15 он ее потерял.
После его смерти в немецко-русском словаре будет найден ещё один важный документ – удостоверение сельскохозяйственного рабочего на немецком языке, весьма потёртое. В чёрные 90-е по этой бумаге отец мог бы получить полторы тысячи марок компенсации от немцев за подневольный труд в плену. Семья в те годы выживала марок на 50-100 в месяц, но отец не пошёл за милостыней от бывших врагов.
Ещё через несколько лет в нашей квартире раздался телефонный звонок. Представились, как поисковики. Краткое содержание разговора примерно такое: «Вы, наверное, дочь такого-то?» - «Да». - «Значит, ваш отец всё-таки выжил?» - «Да, хотя был смертельно ранен, и бабушка получила похоронку и пенсию за погибшего сына» - «Его фамилия значится на братской могиле. Мы проверяем каждое имя – рады, что его можно вычеркнуть». - «Спасибо вам за вашу работу».