Подборка на турнир поэтов

***
Старик на ссохшейся арбе
Менял свистульки на бутылки.
Блин тюбетейки на затылке,
У клячи сено на губе.

Внизу мальцы, вверху стрижи.
Свистело по посёлку лето,
И с миром шёл сосед к соседу,
Замков не зная и межи.

В горах шиповники кровят,
Кровят кизиловые чащи,
И, словно нож, в траве торчащий,
Терзает землю коровяк.

Где чёрный алабай лакал
С лица луны густые сливки,
Там птицу с веточкой оливки
Зубами сдавливал шакал.

Где дом – остывшая зола,
И сад заброшен и печален.
Как сердце, падая, звучала
Несобранная мушмула.


Русские кавказцы

Поднимаю ватную руку, стучу в ворота.
Завитушки кованые по краям.
За воротами речь знакомая, горловая – «кто там?»
Отвечаю растерянно, односложно – «я».
А на мне косынка, платье в пол и слёзы градом,
Я смотрю во двор и по-русски так: «Боже мой!»
И хозяйке нынешней объяснять не надо –
Понимает: я вернулась домой.
Тише, память. Не вывезти  всё и сразу.
Тут был кран, там – дедов верстак, тут – крыльцо.
А хозяйка тихо: «Зови меня «Аза».
И идёт за водой, взглянув на моё лицо.
Приглашает в дом, но этого слишком много.
Мы сидим во дворе и тихо с ней говорим:
– Очень долгой была у тебя дорога?
– Очень. Тридцать лет. Почти тридцать три…
Тут был шкаф, где хранил свои акварели мальчик.
Мой отец. Под тем  железным настилом.
Пожилая чеченка обнимает меня и плачет.
– Ничего, – говорю ей, – ничего. Отпустило.


***

Вот двор, вот старенький подъезд  –
Вся дверь в кошачьих междометках.
Вот старый клён, подлец, подлез,
Гнёт козырёк упругой веткой.
Забор упал, лежит ничком.
Сарайчик, как Христовы ясли.
И пахнет жареным лучком
На солнечном, конечно, масле.
А дом серьёзен, стар и строг.
Без спинки длинная скамейка –
Там бабушки, им лет по сто.
На доме крыша, как скуфейка.
Шу! Полетели воробьи
Гурьбой на шиферный  наплешник.
Тут квинтэссенция любви
К цветам, котам, ко всем нам, грешным.
Неспешно доживают век
Среди бетонных монолитов.
И вдруг всплывает в голове
Короткая, как жизнь, молитва.
Мол, Отче наш, иже еси…
И даждь нам днесь… и что-то с хлебом…
Но старый дом уходит в синь
Осеннего большого неба.


***

Вспомнишь цаплю серую и то, как
Поле спит, распахнутое настежь.
Дремлет камышовая протока,
Где отец разматывает снасти.
Кутаясь в задрипанную куртку,
Вдавишь хлипкий стульчик в скользкий берег.
Квакнет жабка, ширкнет ужик юркий
В суету бесшумных водомерок.
Ломтик хлеба с адыгейским сыром
Сунет в руки, кружку – чай горячий.
Видимо отец мечтал о сыне –
Улыбнётся – эй, не спи, рыбачка.
Ти-ши-на. Рогозная мякина
Сыплется за шиворот, кемаришь.
Банку с червяками опрокинешь,
Взвизгнет, в ухо врезавшись, комар и…
И заснёшь. Увидишь сон про то, как
Под крючком мерцает рыба-счастье,
Небо опрокинулось в протоку,
И отец разматывает снасти.


Елене Васильевне

Повезло мне при ней родиться,
Повезло мне узнать её.
Вытрет мутный оклад тряпицей
Да окутает кисеёй.
Завернёт в полотенце тесто
И оставит в тепле дышать.
«Съешь изюминку», – перекрестит –
Желторотая ты душа».
Пионерке и комсомолке
Пасха сводится к куличу.
Улыбнётся и скажет только:
«Богородице, уврачуй».
Я к себе через годы строже.
Отводя от иконы взгляд,
Виновато и осторожно
Протираю её оклад.
Держит что-то и не отпустит.
И не вытравить, не лишить
Этой светлой пасхальной грусти:
«На-ко луковку. Шелуши».


Дед

А память детства всё ещё свежа.
Вдруг вспомнишь: дед на кончике ножа
Держал осу, упавшую в варенье.
Так ковыряешь корку на колене,
Такую бесполезную на вид,
Но нет, кровит, пока ещё кровит.
Ты вся из этих добрых мелочей:
Сачок, в сарае удочки, «качель».
Тебя, козявку, окружал заботой
И ласковым теплом незримый кто-то.
И так берёг, ах, как тебя берёг
С иконки на тебя глядящий Бог.
И кто-то дул на ранку на коленке,
И спать укладывал, конечно же, у стенки.
И мир был сжат периметром двора,
Но ширилась в штакетнике дыра.
Пока жива, несу в себе, несу
В сиропе утонувшую осу
И нежность пальцев твёрдых, заскорузлых,
Что не на бантик, а всегда на узел
Завязывали «уши» у кулька,
И как прикуривал смешно от уголька,
Алевшего в золе, весёлый дед
И врал, смеясь: жизнь вечна, смерти нет.