В начале

Он думал: вещи существуют,
Пока у каждой имя есть,
Пока их помнят и рисуют,
Пока возможно их прочесть.

Он называл дома домами,
А хлеб - лишь хлебом на столе,
И верил: мир стоит словами,
Как город держится в земле.

Но иногда в привычном слове
Он слышал дальний строй иной,
Как будто в каждом нашем зове
Есть отзвук речи неземной.

Будто не мы придумали значенье,
Что прежде слова в мире что-то есть,
И нам речь дана как откровенье,
Чтоб в сущем смысл нам прочесть.

И образ был не сходством тела,
Не тенью лика в зеркалах,
Подобье в том, что речь умела
Искать невидимое в вещах.

Он понял, прежде всех слов и речи
Уже был смысл, уже был зов,
А речь - лишь отзвук древней встречи
С началом всех земных основ.

Порой весь мир казался тленным,
Где смысл был скован веществом,
Но ведь слово древнее и нетленно,
Связывает видимое с Творцом.

И знание было возвращеньем,
Не новой добычей для ума,
Как будто древним откровеньем
Себя припомнила душа.

Он называл - и в этом акте
Он не создавал, а отвечал,
Как будто в каждом новом знаке
Далёкий Голос различал.

И чем внимательней он в слове
Умел расслышать дальний строй,
Тем меньше верил, что в основе
Лежит лишь замысел людской.

Быть может, мир хранит в себе забвенье
О том, откуда он возник,
Но сквозь разлом и искаженье
Ещё читается тот Лик.

И потому в любом названье
Он слышал не свою лишь только речь,
В нём было смутное познанье
Того, что мир не смог тогда сберечь.

Но даже здесь, в немой материи,
С такой трудною судьбой,
Хранились знаки той мистерии,
Что прах роднила с высотой.

И в каждой вещи проступало
То, что до имени дано,
А слово только открывало
Уже сокрытое давно.

И образ Божий - не во власти,
Не в сходстве рук, лица, очей..
Он в нашей тайной сопричастности
К предвечной Речи всех вещей.

И язык - не средство обладанья,
Не власть над тем, что родилось.
Он дан для встречи и признанья,
Чтоб Слово в нас отозвалось.