Белый сиреневый серебряный трихотомия статики дина

.






БЕЛЫЙ, СИРЕНЕВЫЙ, СЕРЕБРЯНЫЙ:
трихотомия статики, динамики и преображения
(для книги "Курский альбом")


Цвет поэтической речи, не знающий сопротивления, не знает себя, потому что цвет – это событие, возникающее на границе между тем, что излучает, и тем, что воспринимает, – и потому триптих, представленный ниже это драматургия взаимодействия трёх цветов, в которой белый, сиреневый и серебряный не сменяют друг друга, а вступают в отношения, выявляющие их природу. Белый, лишённый сопротивления, тяготеет к убыванию, к растворению в собственной пустоте; сиреневый, встречая сопротивление, нарастает, захватывает, распространяется; серебряный, пройдя через сопротивление, преображается, воскресает, возвращается к белому – но обогащённым, иным. Мы рассмотрим эту трихотомию, опираясь на психологию цвета Бориса Базымы, теорию актантов Альгирдаса Греймаса, культурную историю Мишеля Пастуро и теорию цветовых гармоний Йоханнеса Иттена.


БЕЛЫЙ: статика убывания

Белёсый день, что белый лист бумаги,
Что бледный пассажир в окне такси,
Что белизна травы с утра в овраге,
Белённая дыханием зимы,
Белее белых клавиш, белых лилий,
Бескровный взмах, движение руки.

Я трогал белый мох на белом камне,
Я видел белых птиц над белым храмом,
Я слышал белый звон в белёсой мгле.

И всё вокруг белело и белело,
И бледный пассажир белел в окне,
И белый лист бумаги, и аллеи,
Белели в парке в обелённом дне,
Белее белых снов о белом пели.


Белый в первой части триптиха предстаёт в модусах ослабления: «белёсый», «бледный», «белённый», «бескровный». Это не белый полноты (каким он является в символике чистоты и совершенства), а белый истощения, убывания, приближения к пределу, за которым начинается бесцветность. Базыма, анализируя психологическое воздействие цвета, отмечает, что белый может выступать как «цвет пустоты», «отсутствия цвета», – и именно этот модус актуализируется в первой части. Белый в ней не «великое безмолвие возможностей» (как у Кандинского), а безмолвие утраты, безмолвие того, что уже не может стать иным.

Культурная история белого, представленная Мишелем Пастуро в его исследовании «White: The History of a Color», показывает, что белый никогда не был простым цветом: в античности и Средневековье он образовывал триаду с красным и чёрным, игравшую центральную роль в жизни и искусстве, – и лишь в Новое время белый стал восприниматься как «отсутствие цвета», как пустота, подлежащая заполнению. В триптихе мы видим именно этот поздний модус: белый утратил свою символическую плотность, стал фоном, поверхностью, листом бумаги, – и потому он «тяготеет к убыванию», т.к. убывание это его способ быть.

С точки зрения теории актантов Греймаса, белый в первой части выполняет функцию Объекта, к которому направлено желание Субъекта («Я** трогал, Я видел, Я **слышал»), – но этот Объект лишён сопротивления, соперника,  антагониста, – и потому действие Субъекта оказывается бесконечным приближением к цели, которая не может быть достигнута, поскольку она растворяется в процессе приближения. Белый не сопротивляется – и потому не может быть познан; он убывает в тот самый момент, когда кажется, что он достигнут.

Рудольф Арнхейм в «Art and Visual Perception» показал, что восприятие цвета всегда структурно, всегда организовано в отношениях фигуры и фона, равновесия и напряжения. Белый лишён напряжения – и потому он не может быть «фигурой»; он представляет из себя чистый фон, поверхность, лист бумаги, на котором ещё ничего не написано. И именно поэтому он «тяготеет к убыванию»: убывание – это его модус существования, а значит и его судьба.


СИРЕНЕВЫЙ: динамика нарастания

Белёсый день. В него вплыла сирень,
Объяв дома сиреневым туманом,
Сиреневым звучанием органа
Сиреневую расплескала тень,
Переборов сиреневую лень,
Сиреневым мерцала океаном.

Сиреневым стал я, и небеса
Сиреневые шили облака,

Сиреневыми чтобы лить дождями
В сиреневую мглу осенних дней,
В сиреневые сумерки ночей,
Сиреневыми освящать крестами
На улицах сиреневых людей,
Сиреневыми одарив мечтами.


Сирень вплывает в белёсый день – и это вторжение меняет всё. Сиреневый не убывает, а нарастает: он «объял дома», «расплескал тень», «переборол лень», «мерцал океаном». Глаголы активны, энергичны, наступательны. Сиреневый захватывает пространство, заполняет его, становится вездесущим – и в финале Субъект сам становится сиреневым: «Сиреневым стал** я».

Почему сиреневый тяготеет к нарастанию? Ответ следует искать в психологии цвета и в культурной истории лилового в России. Базыма отмечает, что фиолетовый (и его оттенки – сиреневый, лиловый) занимает особое положение в цветовом спектре: он соединяет красный и синий, возбуждение и торможение, активность и покой. Эта двойственность делает его неустойчивым, подвижным, способным к росту и распространению. Сиреневый не имеет чёткой границы между собой и другими цветами – он всегда «переходит», «мерцает», «расплывается», – и эта неопределённость условие его экспансии.

Культурная история лилового в России Серебряного века даёт дополнительный ключ: лиловый был одним из ключевых цветов эпохи модерна, цветом тайны, цветом Врубеля, цветом Блока, – и Андрей Белый в своей статье о Блоке упоминает лиловый более шестидесяти раз на пятнадцати страницах. Сиреневый в триптихе – это не цвет, а культурный код, знак принадлежности к традиции, в которой цвет означает не столько оттенок, сколько состояние души, модус восприятия, способ быть в мире.

С точки зрения теории актантов, сиреневый выполняет функцию Помощника или Противника – в зависимости от точки зрения. Он помогает Субъекту выйти из белого ступора, но он же захватывает его, растворяет в себе, лишает границ. Сиреневый одновременно освобождение и пленение, расширение и растворение, – и именно эта амбивалентность делает его движущей силой триптиха. Если белый тяготел к убыванию, то сиреневый тяготеет к нарастанию, поскольку нарастание это его способ преодолеть собственную неопределённость, утвердить себя через захват пространства.


СЕРЕБРЯНЫЙ: преображение

Сиреневая мгла на серебро
Легла, и серебристый свет несмело
Прошил её серебряной иглой,
И мгла серебряно помолодела,
Посеребрилась и посеребрела,
Засеребрила серебро своё.

Серебряные крыши ждали снега,
Серебряные множились Омеги,

Одаривая серебром чудес.
Серебряные славили кудели,
Серебряные песни свиристелей,
И в серебре серебряных небес
Кто был распят – серебряно воскрес,
И плащаница мира стала белой.


Серебряный приходит на смену сиреневому: «Сиреневая** мгла на серебро легла». Это смена не цвета, а регистра: серебряный не нарастает и не убывает, а преображает. «Серебристый** свет несмело прошил её серебряной иглой», «мгла серебряно помолодела», «посеребрилась и посеребрела», «засеребрила серебро своё». Серебряный цвет действует, прошивает, омолаживает, множит, славит, воскрешает.

Почему серебряный тяготеет к преображению? Серебряный – это не цвет-материал, металл, субстанция, обладающая блеском, отражательной способностью, способностью менять восприятие в зависимости от света. В теории цветовых гармоний Йоханнеса Иттена серебряный не входит в цветовой круг (который строится на трёх основных цветах – красном, жёлтом, синем), – и именно поэтому он обладает особой свободой: он не подчинён законам цветовых отношений, он может соединяться с любым цветом, не вступая с ним в конфликт, – и в этом смысле он является цветом преображения, цвет того, что проходит сквозь все цвета и остаётся собой.

Серебряный в триптихе связан с сакральным: «серебряные** крыши ждали снега», «серебряные множились Омеги», «Кто был распят – серебряно воскрес, / И плащаница мира стала белой». Это возвращение к белому, но на новом уровне: белый первой части был цветом начала, пустоты, возможности; белый финала – цвет завершения, полноты, воскресения. Серебряный выполнил функцию медиатора, преобразователя, того, кто прошёл через сопротивление (сиреневый) и вернулся к началу (белый), но беспредельно обогащённым.

С точки зрения теории актантов, серебряный выполняет функцию Отправителя (Sender) – того, кто даёт задачу, устанавливает цель, направляет действие. Серебряный не борется и не захватывает – он прошивает, соединяет, воскрешает. Он преображает не через сопротивление, а через проведение, через прохождение, через свет, который проходит сквозь материю, не разрушая её, но меняя её природу. И именно поэтому серебряный тяготеет к преображению.

Итак, перед нами три цвета, три модуса существования, три способа быть в мире. Белый тяготеет к убыванию, потому что лишён сопротивления; сиреневый тяготеет к нарастанию, потому что сопротивление это условие его экспансии; серебряный тяготеет к преображению, потому что прошёл через сопротивление и вернулся к началу обогащённым. Это последовательность цветов, ставшая драматургией цвета, развёртывающейся во времени, в пространстве, в восприятии.

Базыма показал, что цветовые предпочтения связаны с энергетическим состоянием центральной нервной системы: при активации предпочитаются фиолетовый, красный, жёлтый; при торможении – сине-зелёные тона. Белый в этой логике цвет предельного торможения, убывания, ухода; сиреневый – цвет активации, возбуждения, экспансии; серебряный – цвет равновесия, гармонии, преображения. Триптих воспроизводит эту динамику: от торможения через возбуждение к равновесию, от убывания через нарастание к преображению.

Пастуро напоминает, что белый в европейской культуре долгое время был цветом сакрального, цветом чистоты, цветом того, что предшествует всякому различению. Но в триптихе белый лишён этой сакральности – он секуляризован, опустошён, превращён в фон. Сиреневый же, напротив, нагружен культурными смыслами Серебряного века, эпохи модерна, времени тайны и предчувствия. И только серебряный возвращает сакральное измерение – но через христианскую символику распятия и воскресения, через плащаницу, которая «стала белой», – то есть через преображение, а не через чистоту.

Арнхейм показал, что восприятие цвета всегда восприятие отношений: цвет не существует изолированно, он всегда дан в паре, в контрасте, в противопоставлении. Триптих строится именно на этих отношениях: белый и сиреневый, сиреневый и серебряный, серебряный и белый. Каждая пара создаёт напряжение, которое разрешается в третьем цвете, – и это разрешение  переход на новый уровень, возвращение к началу, но в ином качестве. Белый не «побеждает» сиреневый и серебряный – он принимает их в себя, становится их памятью.

Иттена интересовало, как цвета создают гармонию и контраст, как они взаимодействуют друг с другом, образуя целостность, которая больше суммы частей. Триптих представляет из себя именно такую целостность: три цвета, три модуса, три состояния, – но вместе они образуют единое движение и единый путь. Белый убывает, чтобы освободить место сиреневому; сиреневый нарастает, чтобы исчерпать себя и уступить серебряному; серебряный преображает, чтобы вернуть белому его смысл. Это спираль: повторение без тождества, преображение без утраты.





.