Чудские страдания. часть девятая. встреча

        Весть принесла бабка Пелагея — сухая, как прошлогодняя полынь, и такая же горькая на язык. Она стояла у калитки, вытирая руки о фартук, и говорила с тем сочувственным придыханием, с каким обычно сообщают о покойниках или пожарах:

— Дарья, а ведь Марьяна-то твоя... брюхата. От Онисима, слышь, понесла.

    Дарья сначала не поняла. Слова ударились куда-то в грудь, отскочили, оставив после себя звенящую пустоту. Потом внутри что-то оборвалось, и горячая волна стыда и обиды накрыла с головой. Она закрыла лицо руками, и плечи затряслись в беззвучном, злом рыдании. Обида на мужа, на соперницу, на весь белый свет душила её.

      Но слёзы — вода. Они высыхают. Дарья умылась ледяной водой из кадки, вытерла лицо жестким полотенцем и, не говоря ни слова Пелагее, пошла. Пошла не разбираться, не скандалить — просто пошла, потому что что-то тянуло её туда сильнее страха и злости.

      Дом Марьяны стоял на отшибе. Дарья толкнула скрипучую дверь, шагнула в сени, а оттуда — в избу.

      Марьяна сидела у окна, бледная, сжавшаяся в комок. Увидев Дарью, она вскочила, и в глазах её застыл животный, загнанный страх. Она ждала крика, брани, может быть, драки. Но Дарья не смотрела на неё. Она смотрела на мальчика.

На полу, у печки, сидел сын Марьяны от первого мужа — лет пяти, вихрастый, с ободранной коленкой и солдатиком в руке. Он строил из чурок крепость и что-то тихо бормотал себе под нос.

      Дарья замерла на пороге. Лицо её дрогнуло, злоба и боль словно растворились, уступив место чему-то другому, давно забытому. Она смотрела на маленькие руки, на упрямо нахмуренный лоб, на то, как он неуклюже ставит кубик на кубик, и вдруг вспомнила своих. Своих малышей, которых не сберегла. Тех, кто не дожил, не доиграл, не досмеялся.

     В горле встал ком, но слёз больше не было. Боль ушла. Осталась только щемящая, ноющая нежность.

    Дарья медленно, как во сне, подошла к лавке, стоявшей у стены, и грузно села. Мальчик отвлёкся от игры и поднял на неё светлые, как у матери, глаза. Дарья протянула руку и осторожно, едва касаясь, погладила его по голове. Волосы были мягкие, тёплые, пахли хлебом и дымом.

— Играй, играй, милок, — прошептала она чуть слышно.

     Марьяна стояла у окна, боясь дышать. Она ждала бури, но вместо неё пришла странная, тягучая тишина. Страх в её глазах медленно уступал место растерянности, а потом — какому-то смутному, робкому спокойствию. Она видела, как чужая женщина, которую она боялась больше всех на свете, гладит её сына, и в этом жесте было столько тоски и любви, что Марьяна почувствовала, как к горлу подкатывает ком.

     Наконец Дарья подняла голову. Их взгляды встретились. В комнате повисла тишина, густая, как сметана.

— Не бойся, — глухо сказала Дарья, и голос её неожиданно оказался ровным. — Не за тем пришла.

       Марьяна опустилась на табурет напротив, всё ещё не веря своему счастью. Она хотела что-то сказать, оправдаться, но слова застряли в горле.

— Онисим-то знает? — спросила Дарья, не отнимая руки от головы мальчика.

     Марья только кивнула, опустив глаза.

       Дарья тяжело вздохнула. Посмотрела на мальчика, потом на живот Марьи, который ещё не был виден под широкой рубахой, но она знала, что он там. И в этом знании не было больше ненависти.

— Детей любить надо, — сказала она тихо, словно самой себе. — Остальное — дело наживное.

        Они сидели молча. Две женщины, разделённые одной бедой и соединённые одной любовью к детям. За окном лаяла собака, скрипело дерево, и где-то далеко бабка Пелагея, наверное, уже рассказывала соседям новую историю. Но здесь, в этой избе, было тихо и почти мирно.