У ночного окна Мини-пьеса

Мини-пьеса о Бенедикте Лившиц и Екатерине Лившиц


Источники

1. Лившиц, Екатерина Константиновна (1902-1987). "Я с мёртвыми не развожусь!…" [Текст]: воспоминания, дневники, письма. — Москва : АСТ, Редакция Елены Шубиной, 2019.

2. У ночного окна. Стихи зарубежных поэтов. Автор: Лившиц Бенедикт Константинович. Серия: Мастера поэтического перевода. — Москва : Изд. Прогресс, 1970.

3. Лившиц, Бенедикт Константинович (1887-1938). Полутораглазый стрелец [Текст]: [Воспоминания] / Бенедикт Лившиц. — Ленинград : Изд-во писателей в Ленинграде, 1933.

4. Лившиц Б. От романтиков до сюрреалистов. Антология французской поэзии. — Ленинград : Изд-во Время, 1934.



ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА ПЬЕСЫ:

Бен  (Бенедикт Лившиц, поэт, переводчик)

Катя  (Екатерина Лившиц, урождённая Скачкова-Гуриновская, жена Бенедикта Лившица)

Кика (Кирилл, сын Бенедикта и Екатерины)


СЦЕНА ПЕРВАЯ

КАТЯ:
— 25 декабря 1886 года в Одессе в семье купца второй гильдии Нахмана Моисеевича Лившица и Теофилии Бенедиктовны Лившиц родился мальчик – Бенедикт Лившиц. Новорожденного сразу поручили кормилице, простой русской женщине, которая потом прожила в доме ещё несколько лет уже няней. Позднее у Бенедикта появилась воспитательница, потом гувернантка и наконец — гувернёр. Все французы. Совсем как у Евгения Онегина.

БЕН:
— Репетитор подготовил меня к вступительным экзаменам в Ришельевскую гимназию, которые я выдержал отлично. Каждое лето репетитор проходил со мной  программу следующего класса. Я окончил гимназию с золотой медалью…
Ришельевская гимназия давала классическое образование — помимо немецкого, французского и славянского языков, преподавали латынь и греческий.
Уже с первого класса, то есть за два года до начала изучения греческого языка, нам в так называемые „свободные” уроки преподаватель латыни последовательно излагал содержание обеих гомеровых поэм. За восемь лет моего пребывания в гимназии я довольно хорошо уживался со всем этим миром богов и героев, хотя, возможно, он представлялся мне в несколько ином ракурсе, чем древнему эллину: какой-то огромной, залитой солнцем зеленой равниной, на которой, словно муравьи, копошатся тысячи жизнерадостных и драчливых существ. Овидиевы „Метаморфозы” мне были ближе книги Бытия: если не в них, то благодаря им, я впервые постиг трепет, овладевающий каждым, кто проникает в область довременного и запредельного. Виргилий, напротив, казался мне сухим и бледным, особенно по сравнению с Гомером. Горация я любовно переводил размером подлинника ещё на школьной скамье, но несравненное совершенство его формы научился ценить лишь позднее.

КАТЯ:
— В 1907 году семья переехала в Киев. Лившицы были совершенно разорены, мать семейства не захотела больше жить в Одессе. Двух старших мальчиков отдали на полный пансион одному из педагогов гимназии, а с двумя младшими родители переехали в Киев, где и поселились в скромной квартире из четырёх комнат, взяв с собой из Одессы только очень парадную и красивую столовую, гостиную и спальню. Отец нигде не служил, занимался какими-то торговыми операциями, мать, естественно, нигде не работала, но как-то жили, содержали семью.

БЕН:
— В студенческие годы я увлёкся политикой, был членом партии большевиков, но длилось это недолго.

КАТЯ:
— Бен был очень увлекающимся человеком, склонным подпадать под влияние. Зимой 1911 года Бена познакомили с Бурлюками, и начался новый период в его жизни. Бен писал свои стихи и переводил французских поэтов. Полюбив их, он отошёл от политики легко и навсегда...
Книга «Полутораглазый стрелец», написанная в 33-м году, по существу — плод безработицы. То ли бумаги не было, то ли сорвался договор на перевод, но мы очутились совсем без денег. В таких случаях, если я спрашивала, как же нам жить? Бен отвечал: «Как хочешь. Я воровать не пойду!» И тут выпутываться предоставлялось мне целиком: я закладывала вещи в ломбарде и, главное, поступала на работу, а Бен писал свою книгу, так сказать, в кредит.
При таких обстоятельствах родилась и «Антология французской поэзии». Бен написал ее тоже без договора».

БЕН (читает стихи):

Теофиль Готье

Локоны

Подчеркивая томность взгляда,
Где грусть и торжество слиты,
Два локона, как два снаряда,
Для ловли сердца носишь ты.

Закручен туго, каждый сросся
С щекой, но ты легко могла б
Приладить оба, как колёса,
К ореховой скорлупке Маб.

Иль это лука Купидона
Два золотые завитка
Слились в кольцо, прильнув влюблённо
К виску крылатого стрелка?

Но с миром чисел я в разладе:
Ведь сердце у меня одно.
Так чьё же на соседней пряди
Повиснуть рядом с ним должно?


Гийом Аполлинер

Сухопутный океан

Я выстроил свой дом в открытом океане
В нём окна реки что текут из глаз моих
И у подножья стен кишат повсюду спруты
Тройные бьются их сердца и рты стучат
в стекло

Порою быстрой
Порой звенящей
Из влаги выстрой
Свой дом горящий

Кладут аэропланы яйца
Эй берегись уж наготове якорь
Эй берегись когда кидают якорь
Отлично было бы чтоб с неба вы сошли
Как жимолость свисает с неба

Земные полошатся спруты
Какое множество средь нас самих себя хоронит
О спруты бледные волн меловых о спруты с бледным ртом
Вкруг дома плещет океан тебе знакомый
Не забываясь даже сном


КАТЯ:
— Бен прозу без меня не переводил. Все оригиналы его переводов написаны моей рукою и с моей активной помощью. Описания природы, наружности героев, туалеты, одежда были моей обязанностью. Эти «лёгкие» страницы мы пропускали, я переводила их отдельно, а потом вставляла в текст, Бен их редактировал. Переводили мы сразу, набело, а правил Бен уже после машинистки. Никаких счетов или недоразумений на материальной почве у нас никогда не бывало.

БЕН (читает стихи):

Жан Мореас

Стансы

Под проливным дождём я полем шёл, ступая
По рытвинам с водой, где грозового дня
Поблескивала мне едва заря скупая,
И ворон сумрачный сопровождал меня.

Далёкой молнии предшествовал мне сполох,
И Аквилон терзал меня своим крылом,
Но буря не могла рассеять чувств тяжёлых,
Глухим неистовством перекрывавших гром.

Вассалы осени, и ясени, и клёны,
К её стопам несли листвы златую сыть,
А ворон продолжал кружиться, непреклонный,
Моей судьбы никак не в силах изменить.


СЦЕНА ВТОРАЯ

БЕН:
— Город Ленинград, Басков переулок, дом 19, квартира 6.
26 октября 1937 года. Шесть часов утра.

Настенные часы показывают шесть часов утра.
Катя спит в кровати. У неё в ногах спит французская бульдожка. Собака неожиданно лает, и Катя просыпается. В соседней комнате — кабинете Бена — тяжело топают сапоги.  Катя идёт в кабинет к мужу. Шторы в его комнате не раздвинуты, горит яркий вечерний свет. Два человека в сапогах стоят посередине. У книжных полок, подальше от прочей мебели сидит Бен. Он в нижнем белье.

КАТЯ (ни на кого не глядя, подходит к Бену и строго говорит):
— Почему ты сидишь в одном белье? Надень халат!

Человек в сапогах:
— Вы жена?

КАТЯ:
— Да.

Человек в сапогах (снимает с гвоздя халат, ощупает карманы халата и даёт халат Бену):
— Ну, что ж! Начнём с этого угла.

Люди в сапогах медленно двигаются вдоль стен, перетряхивая все книги, раскрывая все ящики, ощупывая, нет ли где-нибудь двойного дна или тайника.
Они находят архив (рукописи, папки, пачки писем). Звонят по телефону начальству, получают разрешение забрать архив с собой.

............................................

Сын Кика возвращается из школы.

КИКА:
— Мама, я сегодня получил три пятёрки!

Кике разрешают побыть с отцом. Они сидят друг против друга, и Бен что-то долго говорит сыну. Катя стоит от них далеко и не слышит их разговора.


СЦЕНА ТРЕТЬЯ

Восемь часов вечера.
В квартиру заходят люди с большим мешком, сваливают в него все материалы, письма и фотографии, приказывают Бену одеться, выводят его в коридор, опечатывают его комнату, уносят мешок вниз.

БЕН (одет в пальто, обнимает Катю на пороге, прощается с ней):
— Я знаю, что я вернусь, жди меня. Меня спасёт сознание моей полной невиновности и глубокая вера в Бога!

Человек в сапогах (говорит Кате приказным тоном):
— Не идите за нами и не подходите к окну.

Бена уводят из квартиры.
Катя стоит неподвижно. Тишина.
Катя плачет. Обнимает Кику.

КАТЯ (читает стихи):

Виктор Гюго

У ночного окна

Стих первый

Златые иглы звёзд сверкают меж ветвями,
Лоснистая волна тяжёлыми струями
Бьёт в океанский брег;
Порою облака проносятся, как птицы,
И ветер шепчет слов бессвязных вереницы,
Как спящий человек.
В природе всё течет, как из раскрытой урны:
Огонь преходит в дым, и в пену — вихорь бурный,
Всё — мимолетный миг.
Что можно взять, держать и сохранить навеки?
Летит за часом час, и с каждым часом некий
Мы видим в мире сдвиг.
Где неподвижность звёзд в сей движущейся тайне?
Что — небо зримое, действительно ль бескрайне
И вечно ли оно?
Над нами россыпь солнц всегда ль одна и та же?
Потомок узрит ли всё тех же самых стражей,
Что видеть нам дано?..


Кате представляется возвращение мужа.

БЕН (входит в комнату):
— Я вернулся.

Читает стихи:

Андре Жид

Из «Стихов Андре Вальтера»

Стих восьмой

У нас у обоих печальные, бедные души,
Которых и счастью никак не согреть;
У нас у обоих печальные души,
Давно позабывшие всякую радость.
Вверху разгорается диск золотой,
Желая согреть наши зябкие души;
Но даже в его благодатном тепле
Им холодно, точно студеной зимой.
Мы знаем, что надо бы нам улыбаться,
Когда в небесах — только ярь, только синь,
Но мы потеряли навеки привычку
К цветенью души.
Нас прежде лучи согревали бы солнца,
Мы прежде смеялись бы оба от счастья,
Но нынче не знаем уже, почему
Холмы так беспечно ликуют.
«Послушай, — сказала ты, — души у нас
Глубокой исполнены тайной
И счастливы необычайно,
Но мы лишь не знаем о том».


Поль Верлен

* * *

В трактирах пьяный гул, на тротуарах грязь,
В промозглом воздухе платанов голых вязь,
Скрипучий омнибус, чьи грузные колеса
Враждуют с кузовом, сидящим как-то косо
И в ночь вперяющим два тусклых фонаря,
Рабочие, гурьбой бредущие, куря
У полицейского под носом носогрейки,
Дырявых крыш капель, осклизлые скамейки,
Канавы, полные навозом через край, —
Вот какова она, моя дорога в рай!

........................................