Чудские страдания. часть восьмая. страдания

     После  поездки Дарьи во Псков что-то в Онисиме сломалось. Он не стал другим человеком — не разлюбил Марьяну, не перестал ходить к ней. Но теперь, глядя на Дарью, он чувствовал такую тяжесть, что не мог дышать. Она вернулась пустая. Не просто без детей — без всего. Она ходила по избе, топила печь, доила корову, подавала ему щи. Делала всё, как раньше. Но глаза у неё были мёртвые. Как у рыбы, которую вытащили на лёд и оставили умирать.

    Он не знал, как её утешить. Не знал, что сказать. Слова были не те. Он пробовал:

— Дарья. Может, сходим к попу? Помолимся?

Она смотрела на него — долго, без выражения. И говорила:

— Иди на тоню. Рыба ждёт.

Или:

— Дров мало. Наруби.

     Он рубил. Он ловил. Он носил воду. Он делал всё, что она просила. Но между ними была стена. Не та, что раньше, — злая, ревнивая. А новая — тихая, мёртвая, как та яма за Псковом, куда он не поехал и куда она сама сложила своих детей.

     Он стал внимательнее. Замечал, что она не ест. Что спит плохо. Что смотрит в одну точку. Он приносил ей с озера лучшую рыбу — не на продажу, а для неё. Он топил баню без просьб. Он говорил с ней — о чём угодно, только не о детях. Он жалел её. Впервые за все годы — по-настоящему. Не как жену, которую ему навязали. А как человека, которому больно.

     А она принимала. Молча. Без благодарности, без улыбки. Но и без упрёка. И это молчание было страшнее прежнего.

  Он не мог не ходить к Марьяне. Потому что там было тепло. Там его ждали. Там не было мёртвых глаз. Там была жизнь — живая, дышащая, тёплая. И он шёл. Каждую ночь, когда Дарья засыпала. Через лес, по знакомой тропе. К избе на опушке.

      Марьяна знала про Псков. Он рассказал ей — не сразу, через неделю. Сел на лавку, опустил голову и сказал:

— Дети Дарьи померли. В Пскове. Мор.

Марьяна замолчала. Потом перекрестилась.

— Царствие небесное, — сказала тихо. — Оба?

— Оба.

Она подошла, села рядом, взяла его руку.

— Ты как?

— Не знаю, — сказал он. — Я её... жалею. Сильно. Не знаю, что делать.

— Ничего не делай, — сказала Марьяна. — Просто будь рядом. Молчи. Ей сейчас слова не нужны.

      Он кивнул. И в этом кивке была благодарность. За то, что она поняла. За то, что не ревновала. За то, что не сказала: «Теперь ты уйдёшь от неё». Она не сказала. Потому что знала: он не уйдёт. Не сейчас. Может, никогда.

      Это случилось в конце зимы, когда лёд на озере стал тонким, а по ночам ещё морозило. Онисим пришёл поздно. Марьяна не спала — ждала. Сидела у печи, куталась в платок. Лицо у неё было необычное — бледное, но с какой-то тихой, внутренней улыбкой.

Он вошёл, снял тулуп. Сел.

— Ты чего не спишь? — спросил.

Она помолчала. Потом сказала:

— Онисим. Я жду ребёнка.

Он замер. Руки опустились. Глаза расширились.

— Что? — переспросил. — Как?

Она улыбнулась — впервые за много недель.

— Как все бабы. От тебя.

        Он встал. Подошёл. Опустился перед ней на колени. Положил руки ей на живот — ещё плоский, тёплый. И заплакал. Первый раз в жизни — открыто, не скрываясь. Слёзы текли по бороде, капали на её рубаху. Она гладила его по голове и шептала:

— Тише, милый. Тише. Всё хорошо.

— Это... — он не мог говорить. — Это... правда?

— Правда, — сказала она. — Будет у нас сын. Или дочь. Я чувствую.

        Он поднял лицо — мокрое, счастливое, живое.

— Марьянушка, — выдохнул он. — Я... я не знал, что так бывает.

— Как?

— Что можно так радоваться. После всего. После Пскова. После Дарьи. Я думал, что всё. Что я больше не смогу.

      Она прижала его к себе. Крепко, как прижимают своё.

— Сможешь, — сказала она. — Теперь сможешь. У нас будет ребёнок. Наш.

       Он ушёл перед рассветом. Шёл по лесу и улыбался. Впервые за много месяцев. Внутри было что-то новое — тёплое, живое, своё. Ребёнок. Его ребёнок. От Марьяны. Не от Дарьи. От любимой.

         А дома его ждала Дарья. Сидела у окна. Не спала. Смотрела на него — долго, без выражения.

— Где был? — спросила она. Ровно. Без злобы.

      Он замер. Молчал.

— У неё, — сказал наконец.

    Дарья кивнула. Медленно. И сказала:

— Я знаю. Я всё знаю.

      Он подошёл к ней. Сел рядом. Взял за руку — она не отняла.

— Дарья, — сказал он. — Я не знаю, что делать. Я не могу... не могу оставить её. И тебя не могу оставить. Я меж двух огней. Я...

— Я знаю, — повторила она. — Я всё знаю, Онисим. И я устала. Устала злиться. Устала ждать. Устала молчать.

       Она посмотрела на него — и в глазах её было что-то, чего он не видел раньше. Не злость. Не боль. Пустота. Глухая, холодная, как лёд.

— Делай что хочешь, — сказала она. — Только не ври. Не прячься. Я не могу больше, когда ты прячешься.

         Он молчал. Потому что не знал, что сказать. А она встала, пошла к печи, затопила. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Потому что ничего и не случилось. Просто ещё одна ночь. Ещё одна правда. Ещё один день, который надо прожить.

       А за окном светало. Озеро лежало серое, спокойное. И где-то там, на опушке, в пустой избе, рос его ребёнок. Тот, которого он уже любил. Тот, который — он знал — будет его. Настоящий. Кровный. Свой.