Асомния

Где то там высоко горящая, пятиконечная точка
стекло вечно застывшее по контуру режет,
искаженный рефлекс от света сыпется в клочья,
издает индифферентная интерференция скрежет.
Пульсирование становится громким,
и глаза целуют сухо следы,
цвета бортают борта вялой коробки,
тонет каркас, обрывая угол стены.
Дребезжание смежного смеха,
под гнет летящего в веки пепельного снега,
размыто в блеклых бликах, и линии, как иглы,
и бытие с померкшим ликом, за спиной сипло сникло.
Так и прощение уложит мягко на лопатки;
а голубь взращивает в себе крылья, застыв на ветке,
против противного ворон копает клювом грядки,
городя огород, закрывает себя в клетку.
Голубь удобрит твердь, как и все птицы,
а перья ворона пока щекочет ветер,
станут ощутимее сжимающиеся границы,
ведь он ограничен, лишь пространством этим.
Напрочь застынет лунная радуга,
пробуждение дополняет осознанием сон,
под светом цветы отдает свои сакура;
часть свободы в выборе несвободных форм.
В неощутимых границах выбирать неприятно,
перепутанные перипетии ведут, будто бы обратно,
выбор линеен в своем отчуждении,
чем несвободней, тем твёрже решение.
Звезды всплывают наверх на водах болота,
намертво замерли, но пытались уйти от реальности,
добровольный отказ от цели, будто свобода,
она пугает съедая разум своей бескрайностью.
А цели изначально не было, как во сне,
нескончаемое давящее побуждение,
луна жизни отдаст весь свой свет,
свобода, как нескончаемое пробуждение.