Харт Крейн в Рыбинске, анонс

Harold Hart Crane - Харт Крейн - американский поэт (21 июля 1899 г. — 27 апреля 1932 г.)
Его стиль созвучен стилю русских поэтов Серебряного века.
Нередко сравнивают поэтику Крейна с поэтикой и стилем Цветаевой.


Мои переводы из сборника стихов "Мост" Харта Крейна с английского:

1. Передача послания
2. Мост: К Бруклинскому мосту
3. Воздушное растение. Большой Кайман
4. Забвение
5. Мост: I "Аве Мария"
6. Индиана
7. Интерьер
8. Имя для всех
9. У гробницы Мелвилла
________________________________________

1. Передача послания

Рук не мою с тех пор, как они прикасались к тебе.
Как простился, мой рот не издал ни малейшего смеха.
С каждым днём расстоянье длиннее, подвластно судьбе.
Тишина между нами в безмолвной ракушке без эха.

Боль потери осталось доверить крылатым умам.
Сердце мне согревал прошлой ночью лишь голубь почтовый.
Я пошлю голубой нежный камень в тот призрачный храм,
Где свиданий кольцо, что поблекло, засветится снова.

20.08.2026  22-35

Оригинал:

CARRIER LETTER

My hands have not touched water since your hands,-
No;-nor my lips freed laughter since “farewell.”
And with the day, distance again expands
 Between us, voiceless as  an  uncoiled shell.

Yet,- much follows, much endures…Trust birds alone:
A dove’s wings  clung  about my heart last night
With surging  gentleness; and blue stone
Set in your tryst-ring has but worn more bright.
1918
________________________

2.  Мост К Бруклинскому мосту

В покое зыбком, ледяном встаёт восход,
Крылами чаек взбеленив в полёте воду,
Стряхнув смятенье, освещает небосвод
И открывает в бухте статую Свободы.

Вот ускользают дуги креп от зорких глаз,
Мелькает призрачный сто первый белый парус,
В архивном счёте цифры ведают наказ,
Но лифт судьбы спускает всех на нижний ярус.

Я вспомнил тут же панорамы кинолент,
Где ищет зритель пестроту мельканья зрелищ,
И каждый видит на экране свой момент,
Иным глазам там нет пристанищ и убежищ.

Везде по гавани разлито серебро,
Как будто солнце сквозь тебя остановило
Кольцо движений, встав на времени ребро,
Твою свободу обуздав всесветной силой.

Из недр подземки, из каморки, с чердака
Спешат безумцы к парапетам караваном.
Ты раздуваешь паруса рубах, пока
Толпа не прыснет смехом поздно или рано.

В ряды высоток просочится свет дневной
Зубчатой прорезью торжественного неба.
Мелькают краны, облака на мостовой —
Всё здесь Атлантики дыханью на потребу.

Подобно царству иудеев, дар земной —
Твой дар, в котором посвящённый анонимно
Богатство сыщет, наслаждение, покой,
Отсрочку кары и прощения мотивы.

Отлитый в яростном горниле твой алтарь
Трудом огромным зазвучит в поющих струнах,
Исполнит арфа в дань пророчеству тропарь —
Изгоя крик и стон влюблённых в камень лунный.

Огни скользящие к себе переманив,
Ты вновь подобен языку под звёздным оком.
Твой путь, сгущающий века, внесён в архив,
Сталь отражается мозаикой из окон.

Твоей я тени у причалов долго ждал,
Но в темноте ты наиболее отчётлив.
На блёстки города рассыпется кристалл,
Под снегом огненным мерцанью нету счёта.

Вода не дремлет днём и ночью под тобой,
Залив широк, как море прерий одиозных.
Сойди божественно к ничтожным нам мечтой
И расскажи всей правды миф почти серьёзно.

23.08.2026 19-59

Оригинал:

The Bridge: To Brooklyn Bridge

How many dawns, chill from his rippling rest
The seagull’s wings shall dip and pivot him,
Shedding white rings of tumult, building high
Over the chained bay waters Liberty—

Then, with inviolate curve, forsake our eyes   
As apparitional as sails that cross
Some page of figures to be filed away;
—Till elevators drop us from our day ...

I think of cinemas, panoramic sleights
With multitudes bent toward some flashing scene
Never disclosed, but hastened to again,
Foretold to other eyes on the same screen;

And Thee, across the harbor, silver paced
As though the sun took step of thee yet left
Some motion ever unspent in thy stride,—
Implicitly thy freedom staying thee!

Out of some subway scuttle, cell or loft
A bedlamite speeds to thy parapets,
Tilting there momently, shrill shirt ballooning,
A jest falls from the speechless caravan.

Down Wall, from girder into street noon leaks,
A rip-tooth of the sky’s acetylene;
All afternoon the cloud flown derricks turn ...
Thy cables breathe the North Atlantic still.

And obscure as that heaven of the Jews,
Thy guerdon ... Accolade thou dost bestow
Of anonymity time cannot raise:
Vibrant reprieve and pardon thou dost show.

O harp and altar, of the fury fused,
(How could mere toil align thy choiring strings!)
Terrific threshold of the prophet’s pledge,
Prayer of pariah, and the lover’s cry,

Again the traffic lights that skim thy swift
Unfractioned idiom, immaculate sigh of stars,
Beading thy path—condense eternity:
And we have seen night lifted in thine arms.

Under thy shadow by the piers I waited
Only in darkness is thy shadow clear.
The City’s fiery parcels all undone,
Already snow submerges an iron year ...

O Sleepless as the river under thee,
Vaulting the sea, the prairies’ dreaming sod,         
Unto us lowliest sometime sweep, descend
And of the curveship lend a myth to God.

By Hart Crane
__________________________________________

3. Воздушное растение
Большой Кайман

Пучок, что жадно пьёт из пыльной атмосферы, —
Обнявший пальму спрут перстами сотен рук,
Над бухтой воспарил не паразит-химера,
А птица, голос чей не слышен в сомне мук.

И дышит в такт судьбе и ждёт порыва ветра,
Пульсаром ищет мух, зоб ящерицы пуст,
Бесстрашный акробат не пустит корни в недра,
Он — пугало чащоб, тот непролазный куст.

Зубчатый кактус кровь не пьёт и не проронит,
Лишь сброшенный с дерев, он источает сок.
Безвреден, без шипов, опору не хоронит,
Но с шёпотом теней общается росток.

Чревовещает сны тот ангельский динамо.
К испанским берегам крадётся вплавь кайман.
В стеченье высших сил — апофеоза драма,
Пусть грянет наконец заветный ураган!
24.08.2026 22-44

Оригинал:
The Air Plant
Grand Cayman

This tuft that thrives on saline nothingness,
Inverted octopus with heavenward arms
Thrust parching from a palm-bole hard by the cove;
A bird almost;of almost bird alarms,

Is pulmonary to the wind that jars
Its tentacles, horrific in their lurch.
The lizard’s throat, held bloated for a fly,
Balloons but warily from this throbbing perch.

The needles and hack-saws of cactus bleed
A milk of earth when stricken off the stalk;
But this,;defenseless, thornless, sheds no blood,
Almost no shadow;but the air’s thin talk.

Angelic Dynamo! Ventriloquist of the Blue!
While beachward creeps the shark-swept Spanish Main
By what conjunctions do the winds appoint
Its apotheosis, at last;the hurricane!
___________________________________

4. Забвение

Забвение — песня,
Что, сбросив оковы, блуждает на воле без ритма и рифмы.
Забвение — птица, что дремлет в покое, не жаждет полёта.
Раскинув крыла неподвижно парит
Покорная птица на сильном ветру.

Забвение — дождь,
Старый дом лесника, иль ребенок - подкидыш.
Забвенье — белО, словно пепел поверх опаленного древа;
Оно повергает сивиллу в экстаз и пророческий транс
И может вести за собою богов.

Я помню немало забвения.

Оригинал:
Forgetfulness

FORGETFULNESS is like a song
That, freed from beat and measure, wanders.
Forgetfulness is like a bird whose wings are reconciled,
Outspread and motionless, —
A bird that coasts the wind unwearyingly.

Forgetfulness is rain at night,
Or an old house in a forest, — or a child.
Forgetfulness is white, — white as a blasted tree,
And it may stun the sybil into prophecy,
Or bury the Gods.

I can remember much forgetfulness.
_________________________________

5. Мост I "Аве Мария"

(повествование от лица Христофора Колумба, возвращающегося в Испанию из своего первого плавания в 1493 году на гребне страшного гибельного шторма)

«Venient annis, saecula seris,
Quibus Oceanus vincula rerum
Laxet, et ingens pateat Tellus,
Tethysque(«Tiphysque») novos detegat orbes;
Nec sit terris ultima Thule»

(знаменитое пророчество из трагедии «Медея» римского философа и поэта Луция Аннея Сенеки(Медея, II, 375) Написано в I веке нашей эры)

Перевод:

«Настанут более поздние времена,
Океан ослабит оковы мира.
Откроется огромная земля.
Морская богиня Тефида явит новые миры.
Остров Туле перестанет быть пределом земли".
______________________________________
Туле - крайняя северная точка в представлении древних греков и римлян.
Тетис (Тефида) была сестрой Океана, а Тифин — рулевым аргонавтов. Последнее имя кажется вполне логичным, учитывая, что в центре внимания этого раздела — Колумб и его путешествие в Америку.


Будь со мной сейчас, Луис де Сан-Анхель, —
Стань свидетелем: прилив небес принёс
Слово верное, победу я привёз —
Королеве в дар за морем цитадель.
Тень сомнений смоет мощная волна,
Мой ответ шутам и умникам сполна.
Хуан Перес, жадность — страхов цитадель.
Возвращаю вам Китая параллель!

Здесь в кольчугах медных волны входят в раж,
Створки моря раскрывая под собой.
Жилы рвёт на гребнях раненый прибой,
Сам Нептун вступает в бой на абордаж.
Каравелла солнца алый топит цвет,
Позади нас только ночь, просвета нет,
Сменит Индия к утру земной мираж,
Если выстоят и киль, и экипаж.

Я о Генуе подумал: милый дом,
Что отправиться в изгнанье повелел,
Город детства, начертавший мне удел
Лунной стрелкой в океане голубом.
О, великих ханов дальний материк,
Где лишь вера разрушает страха крик
И рассудок слабо властвует умом,
Там шевроном пальмы веют над холмом.

Мы спустили паруса, чтоб выжить в шторм...
«Матерь Божия, Мария! «Белых птиц»
Не хотело видеть племя красных лиц.
Не топи хотя б один корабль на корм,
Укрепляя веру в синий полог твой,
Защити от урагана и укрой.
Мы в бочонок крик посланья засмолим,
Поплывёт он морем данью сквозь Гольфстрим».

Слово выдержало трижды казни плеть:
Нагнетают воды бунт и страшный смех,
Тень бессонной боли бьёт по сердцу всех,
Ятаганом мавра шлёт смятенье смерть,
Что убьёт всю волю, дух — не только плоть.
Нужно страх под гнётом бури побороть,
Всхлипы жалости из памяти стереть:
Ветер стихнет, не позволит умереть.

За грядой гряда... В свирепый нрав морей,
Жадно всматриваясь, очи моряков
Ищут в сфере знак знакомых уголков,
Лунный серп укажет признаки быстрей.
Обожжённый солнцем пламень жгучих вод,
Словно жемчуг дожа, шлёт водоворот.
О, Фернандо! Берег Западный верней,
Милость Девы шлёт Востоку свой елей.

К изобилию стремишься, не узрев
Голод страшный, что Исайя предсказал.
Видишь ветви меж солёных зубьев скал
Иль желейный суши-каши бред и блеф?
Может, завтра нам дарует бар Сальтес —
Берег, к войнам потерявший интерес,
Пенье «Ангелюс» на мачтах меж снастей —
Нам расчистит воды с носа кораблей.

О, ты спишь в Себе самом, вдали от бед!
В океане скрыта суть: от смерти — в жизнь.
В каждом вихре и дыханье задержись...
Без любви — в жестокой схватке Новый Свет?
Инквизитор, твой Эдем — источник зла,
Алчность девственность саванны унесла,
Сплошь гробницами покрыты острова,
Встретить сможешь чистый парус там едва ль.

Кто вступает в споры с мачтой и веслом,
Где погибель кораблей и холокост?
Взором чьим к мечте построен крепкий мост,
Чтобы всем сеньорам Ганга повезло?
Кто огнём грозы сжигает корпосант?
Звёздный дождь на Тенерифе — чей десант?
Кто ведёт на ханский двор, в ночной гарем?
Но хвалой Тебе, о Боже, — континент.

Всей безбрежности не знать умам времён.
Лишь на север стрелка компаса глядит.
Так, рождённый верой, странствовал иврит,
На мели сокрыт и в сроки отстранён.
От Сатурна до Луны один пролёт,
Ночью мост горит сапфиром и поёт.
По орбите ноги Господа кружат.
Элохим, я слышу Твой чеканный шаг!

Небо примет в сеть кордонов белый труд.
Вижу кольца пенных волн и парусов,
Ниву знаний окормляет перст Христов.
Над челом венцом сияет изумруд.
Спицей вставлен в колесо меридиан.
Берег счастья станет домом многих стран.
Светлый день, продливший жизнь от полюсов,
Не замкнуть за гранью мира на засов.

Царство света,
          Наготу сердец храня,
                Бога хвалит —
                Пламя вечного огня.
26.08.2026 14-10
               
Оригинал:
Ave Maria

“Venient annis, saecula seris,
Quibus Oceanus vincula rerum
Laxet, et ingens pateat tellus,
Tethysque novos detegat orbes;
Nec sit terris ultima Thule.”
from Seneca ( Medea, ii, 375.)

BE with me, Luis de San Angel, now—
Witness before the tides can wrest away
The word I bring, O you who reined my suit
Into the Queen’s great heart that doubtful day;
For I have seen now what no perjured breath
Of clown nor sage can riddle or gainsay;—
To you, too, Juan Perez, whose counsel fear
And greed adjourned,— I bring you back Cathay!

Here waves climb into dusk on gleaming mail;
Invisible valves of the sea,— locks, tendons
Crested and creeping, troughing corridors
That fall back yawning to another plunge.
Slowly the sun’s red caravel drops light
Once more behind us. . . . It is morning there—
O where our Indian emperies lie revealed,
Yet lost, all, let this keel one instant yield!

I thought of Genoa; and this truth, now proved,
That made me exile on her streets, stood me
More absolute than ever — biding the moon
Till dawn should clear that dim frontier, first seen
—The Chan’s great continent . . . . Then faith, not fear
Nigh surged me witless . . . . Hearing the surf near—
I, wonder-breathing, kept the watch,— saw
The first palm chevron the first lighted hill.

And lowered. And they came out to us crying,
“The Great White Birds!” (O Madre Maria, still
One ship of these thou grantest safe returning;
Assure us through thy mantle’s ageless blue! )
And record of more, floating in a casque,
Was tumbled from us under bare poles scudding;
And later hurricanes may claim more pawn. . . .
For here between two worlds, another, harsh,

This third, of water, tests the word; lo, here
Bewilderment and mutiny heap whelming
Laughter, and shadow cuts sleep from the heart
Almost as though the Moor’s flung scimitar
Found more than flesh to fathom in its fall.
Yet under tempest-lash and surfeitings
Some inmost sob, half-heard, dissuades the abyss,
Merges the wind in measure to the waves,

Series on series, infinite, — till eyes
Starved wide on blackened tides, accrete — enclose
This turning rondure whole, this crescent ring
Sun-cusped and zoned with modulated fire
Like pearls that whisper through the Doge’s hands
—Yet no delirium of jewels! O Fernando,
Take of that eastern shore, this western sea,
Yet yield thy God’s, thy Virgin’s charity!

—Rush down the plenitude, and you shall see
Isaiah counting famine on this lee!
An herb, a stray branch among salty teeth,
The jellied weeds that drag the shore, — perhaps
Tomorrow’s moon will grant us Saltes Bar—
Palos again,— a land cleared of long war.
Some Angelus environs the cordage tree;
Dark waters onward shake the dark prow free.

O Thou who sleepest on Thyself, apart
Like ocean athwart lanes of death and birth,
And all the eddying breath between dost search
Cruelly with love thy parable of man,—
Inquisitor! incognizable Word
Of Eden and the enchained Sepulchre,
Into thy steep savannahs, burning blue,
Utter to loneliness the sail is true.

Who grindest oar, and arguing the mast
Subscribest holocaust of ships, O Thou
Within whose primal scan consummately
The glistening seignories of Ganges swim; —
Who sendest greeting by the corposant,
And Teneriffe’s garnet — flamed it in a cloud,
Urging through night our passage to the Chan;—
Te Deum laudamus, for thy teeming span!

Of all that amplitude that time explores,
A needle in the sight, suspended north,—
Yielding by inference and discard, faith
And true appointment from the hidden shoal:
This disposition that thy night relates
From Moon to Saturn in one sapphire wheel:
The orbic wake of thy once whirling feet,
Elohim, still I hear thy sounding heel!

White toil of heaven’s cordons, mustering
In holy rings all sails charged to the far
Hushed gleaming fields and pendant seething wheat
Of knowledge,— round thy brows unhooded now
—The kindled Crown! acceded of the poles
And biassed by full sails, meridians reel
Thy purpose — still one shore beyond desire!
The sea’s green crying towers a-sway, Beyond


And kingdoms
 naked in the               
    trembling heart—               
        Te Deum laudamus
               O Thou Hand of Fire
__________________________________________

6. Индиана

С утра на стене расцветает вьюнок,
Ползёт, извивается гибко,
А в сумерках песня закончится в срок —
Исчезнет улыбка.

Бизон не врывается топотом в ночь,
Сны рвущий, как чрево младенец.
Из прерий на крик отозвался помочь
Родитель-индеец.

Его скорбный прах схоронили в лесу
Средь золота рек Колорадо,
Сын взялся за вёсла и бросил косу,
Считая: так надо.

О, блудный ребёнок торопится в путь,
Махнув на холмы христианства,
И щедрого Бога ему не вернуть —
Бесхитростна паства.

И кот огнеокий бросается прочь
От ленности речек долинных.
Слогам золотым в глине больше невмочь
Беречь сокровенное имя.

А город-мечта — Эльдорадо — возник старанием первогодков,
Поднявшись с зарёй, пропадая вослед за россыпью самородков.

26.08.2026  22-32

оригинал:

THE BRIDGE

INDIANA

The morning-glory, climbing the morning long
Over the lintel on its wiry vine,
Closes before the dusk, furls in its song
As I close mine. . .

And bison thunder rends my dreams no more
As once my womb was tom, my boy, when you
Yielded your first cry at the prairie’s door. . .
Your father knew

Then, though we’d buried him behind us, far
Back on the gold trail — then his lost bones stirred. . .
But you who drop the scythe to grasp the oar
Knew not, nor heard.

How we, too, Prodigal, once rode off, too —
Waved Seminary Hill a gay good-bye. . .
We found God lavish there in Colorado
But passing sly.

The pebbles sang, the firecat slunk away
And glistening through the sluggard freshets came
la golden syllables loosed from the clay
His gleaming name.

A dream called Eldorado was his town.
It rose up shambling in the nuggets’ wake
________________________________________

7. Интерьер

Стыдливой важности полна,
В углу каморки лампа в лаке,
И позолотой тишина
Царит в неброском полумраке.

Вдали от мира этот час
Мы отвоёвываем страстно,
И не узнать лучам про нас —
Интим тенистый не опасный.

Росток любви цветок принёс
В ревнивых отблесках заката.
Не удержать счастливых слёз,
Угроз и дум витиеватых.

28.08.2026  18-07

Оригинал:

Interior

It sheds a shy solemnity,
This lamp in our poor room.
O grey and gold amenity, —
Silence and gentle gloom!

Wide from the world, a stolen hour
We claim, and none may know
How love blooms like a tardy flower
Here in the day's after-glow.

And even should the world break in
With jealous threat and guile,
The world, at last, must bow and win
Our pity and a smile.
_________________________________
 
8. Имя для всех

Мотылек и кузнечик с альбомных страниц
Улетают, не зная того ярлыка,
Что дают люди всем, став свободнее птиц,
Суть Природы презрев и калеча слегка.

Ибо мы — узурпаторы, злобой полны:
Всех хватаем за крылья, бездушно клеймим.
Мы подвластны ветрам и живём без вины,
После смерти имён потерять не хотим.

Мне приснилось, что сбросили все имена
И запели во славу взошедших со дна:
С плавниками, копытами, жалом, крылом...
Имя всем — Со-творенье, в нём Вечность видна.

28.08.2026  20-16

Оригинал:

A Name for All

Moonmoth and grasshopper that flee our page
And still wing on, untarnished of the name
We pinion to your bodies to assuage
Our envy of your freedom—we must maim

Because we are usurpers, and chagrined—
And take the wing and scar it in the hand.
Names we have, even, to clap on the wind;
But we must die, as you, to understand.

I dreamed that all men dropped their names, and sang
As only they can praise, who build their days
With fin and hoof, with wing and sweetened fang
Struck free and holy in one Name always.
_____________________________

9. У гробницы Мелвилла

В прозрачной бирюзе, у кручи неодетой,
Он видел кости тысяч мёртвых тел.
Ответ со дна веков столпился ближе к свету,
На пыльный берег выйти захотел.

Обломки кораблей, без песен колокольных,
Всплывали скорбно чашами даров:
Обрывки дневников, идей краеугольных,
Ветшалый слог в названиях судов.

Витками от рапан посланья лет кружились.
Тень стягов приоткрыла смыслы фраз
Про скалы-алтари, где рвётся жизни привязь,
Ломает шторм стекло печальных глаз.

И тихий шёпот звёзд разбился на квадранты.
На компас тайн веков отозвались
Секстанты моряков, священники, сектанты,
Победный плач матросов грянул ввысь.

Лишь море эту песню сберегает,
Вскрывая тьму забвений берегами.
28.08.2026  0-11
 
Оригинал:

At Melville's Tomb

Often beneath the wave, wide from this ledge
The dice of drowned men's bones he saw bequeath
An embassy.  Their numbers as he watched,
Beat on the dusty shore and were obscured.

And wrecks passed without sound of bells,
The calyx of death's bounty giving back
A scattered chapter, livid hieroglyph,
The portent wound in corridors of shells.

Then in the circuit calm of one vast coil,
Its lashings charmed and malice reconciled,
Frosted eyes there were that lifted altars;
And silent answers crept across the stars.

Compass, quadrant and sextant contrive
No farther tides . . . High in the azure steeps
Monody shall not wake the mariner.
This fabulous shadow only the sea keeps.
1926