Высота 2248. Глава 19

Глава 19. Как за себя постоишь, так и жить будешь

     Засыпая на жёсткой шконке, я думал о холоде. Пребывание в карцере показало, что голод пережить гораздо легче, чем холод. Вынужденное голодание на гауптвахте не приносило таких физических мучений, как двое суток в карцере.

     Человек, находясь на холоде, отдаёт драгоценное тепло, которое никак не вернуть. Никакая одежда не в силах это тепло удержать. Она способна только отсрочить время, когда человеку становится невыносимо.
     Что было на мне в карцере? Футболка, рубашка, свитер и джинсы. На ногах зимние ботинки. Верхняя одежда и шапка остались в камере. На допрос же шёл. Не думал, что моё упрямство обернётся именно так.
     Сначала замёрзли уши и стриженая голова. Следом за ними пальцы на руках и ногах. Температура на них ниже, чем общая температура тела. Затем холод забирается под одежду. Никакие ботинки через несколько часов не спасают ноги от холода. Тело сопротивляется мелкой дрожью, поры на коже сжимаются, пытаясь не отдавать тепло. Организм спазмирует и хочет свернуться в маленький клубочек, чтобы хоть как-то согреться. Не получается. И холод превращается в пытку.
     В первые часы человек старается активно двигаться, но через 8—10 часов хочется просто уснуть. Замерзая насмерть, человек просто засыпает и видит хорошие сны. Такую смерть называют «сладкой». Но умирать я никак не собирался.

     Прошло несколько часов после возвращения из карцера. Ни тепло помещения, ни одеяло, ни адреналин в крови после угрожающей беседы со смотрящим, не могли выгнать холод изнутри. Потребность в сне, стресс и усталость брали своё. И я провалился в водоворот сна с яркими, бесконечными сновидениями.

     Из этого сладкого, согревающего сна меня вытолкал Петька, улыбающийся во все оставшиеся зубы.

     — Саня, Саня, Саня! Ужин, ужин, ужин! Дай сахарок!

     Я поднялся, сунул в грязную руку Петьки два куска рафинада и отправился занимать очередь к кормушке. На ужин была перловка. Естественно, без мяса. Только кусочки обжаренного лука иногда попадали на зуб.

     Сел на своё место. Ели молча, поглядывая друг на друга. Дрожь в теле прошла. Теперь никто не сможет сказать, что во время разговора с Иваном-смотрящим я дрожал от страха.

     Интересно, что у каждого на уме? Ну, с Петькой всё понятно. Он дурачок. И спрос с него маленький. А остальные? Стал присматриваться, оценивая физическое состояние каждого. Иван коренастый, жилистый, крепкий. Сразу видно, что боец. От него можно ожидать внезапной и сокрушительной атаки. Пожалуй, он самый опасный.

     Нафаня… Мужик лет сорока, обнёсший с похмелья чужую дачу. Спёр несколько банок варенья, огурцов и салатов. Продал соседям, купил бутылку и полечился на славу. Утром за ним приехала милиция. Судя по тому, что Нафаня вставал со шконки только поесть и сходить в туалет, бояться его не стоило. Он сам всех боялся.

     На нижней шконке справа от меня — бурят Алдар. Лет тридцать пять ему похоже. Сидит на шконке, перебирает чётки и шевелит губами. Молится что ли? В камере держится особняком. Ни с кем не общается. Попал сюда за поджог. Поймал жену с соседом, подпёр дверь и поджёг халупу, в которой они охали и стонали. Те выпрыгнули в окно, но чужое имущество сгорело. Ему светил небольшой срок и крупный штраф. Скорее всего, пойдёт на «химию» — на стройки народного хозяйства.

     Керик и Ромка — два парня лет двадцати. Подельниками они быть не могли. Подельников сажают в разные камеры. Значит, скентовались здесь. Семейка? Не понятно. Вроде бы, все общим котлом живут, но эти держатся явно некоторой особицей. Заняли две верхние шконки напротив. Сидят, о чём-то перешёптываются и хихикают. Подозрительно. Вот от них, пожалуй, стоит ждать подвоха. Оба загремели в тюрьму за грабёж с нанесением тяжких телесных. Поодиночке — никто, а в стае — безжалостные гиены. Такое сложилось впечатление. Чифирил в хате только Иван, но эти плели из обрывков простыни многослойную косичку. Слишком длинную, для того, чтобы варить чифир.

     Тимофей Иванович советовал мне больше слушать и молчать, но молчать иногда становилось невмоготу. Тем более, что сокамерники беседовали друг с другом, обсуждали статьи, прочитанные в газете. играли в шахматы и шашки. Разговоры просто напрашивались. Проявляя предельную осторожность, я потихоньку стал разговаривать с моими соседями.

     Я знал, что люди делятся сокровенным в поездах. Совершенно незнакомые друг другу люди, в пути рассказывают разные истории. Которые не рассказали бы самым близким. Теперь я узнал другое место, где ведутся такие разговоры. Тюрьма. Правда, степень откровенности здесь намного меньше, чем на воле. И причина понятна. Пресс-хата — кумовская камера. Значит всё, что здесь говорится, может быть передано администрации тюрьмы любым из моих соседей. Наверное, даже смотрящим, который этим нарушает все мыслимые и немыслимые «воровские законы». Стукачество — прямой путь на парашу в касту опущенных.

     А куда деваться? Надо жить. Как-то приспосабливаться к существующим условиям, и жить. Слышал как-то раньше выражение: «И в тюрьме люди живут…» Сейчас сам попал в такую ситуацию.

     Как ни крути, а человек нуждается в общении. Это нужно для того, чтобы не свихнуться окончательно. День за днём обстановка в камере как-то теплела. Агрессии не наблюдалось. Теплился огонёк живого человеческого общения.

     Я рассказал, что учился в пединституте и почти год проработал в школе. Это вызвало живой интерес. Сокамерники живо интересовались моими знаниями, которыми я с удовольствием делился. Кто-то даже сказал: «Если у тебя будет погоняло, то быть тебе «Учителем».

     Декабрь отсчитывал дни… Приближался новый, 1986 год. На допросы меня не вызывали. Видимо, дознаватель ждал, когда пресс-камера меня «перевоспитает» и сделает более сговорчивым.
     Радио сообщало, что морозы в Якутске стали весьма крепкими. Минус 55—57. Ну, сорок с небольшим на Алтае бывало, а чтобы за полтинник переваливало, такого ещё не пробовал. Тюрьма даже на прогулки перестала выходить. А кому охота полчаса под открытым небом во дворике плясать? Никому. Жизнь в такие морозы в Якутии замирает.

     Неприятность, если можно так сказать, произошла в ночь на 22 декабря. Не зря я подозревал Керика и Ромку. Не зря они плели длинную косичку. Не зря выжидали время, усыпляя бдительность.

     Двадцать первого Алдар получил посылку. Оказалось, что у него день рождения. Первый раз за всё время наш бурят вышел из нирваны и разговорился. Он рассказал, что всю жизнь работал охотником-промысловиком. И, «белке в глаз», это как раз про него. Отметив день рождения, мы спокойно засыпали.

     Ближе к утру, когда я видел седьмой сон, Керик и Ромка напали. Видимо, очень хотелось угодить «куму» и скостить себе срок. Керик пытался удержать мои ноги, а Ромка набросить удавку на мою шею. Лежал я на боку, лицом к стене. Ноги были согнуты. Поэтому мне удалось на мгновение освободить ноги и, выпрямив их, швырнуть Керика на пол. Ромка накинул петлю весьма неудачно. Моя левая рука оказалась внутри петли. Затянуть её не удалось. Повернувшись на 180 градусов, я схватил Ромку за кадык, и мы свалились на пол. Оказавшись сверху, я мотнул головой так, что петля слетела. Не отпуская кадык хрипящего негодяя, я нанёс мощный удар головой в нос. Хлынула кровь. В голове пронеслось: «Убивать или наносить тяжёлые травмы нельзя. Лишняя статья — большой срок. Тогда точно «век воли не видать». Следующие три удара в грудь выбили из Ромки остатки дыхания, и он обмяк.
     Сзади навалился Керик. Захват за его длинные волосы на затылке получился случайно. Я резко рванул рукой вперёд, и он взвыл. Рывками за волосы я довёл Керика до истошного крика, который разбудил камеру №228.

     Все соскочили со шконок и увидели картину: я сижу верхом на двух беспредельщиках и стучу их головами о пол. Честно скажу, что в этот момент разум стал отказывать, уступив место звериной ярости.
     Алдар оттащил меня на свою шконку. А я всё пытался ногами достать своих обидчиков. Иван швырнул Керика так, что он кубарем перелетел через стол, сильно ударившись спиной о скамью. Нафаня в растерянности стоял возле Ромки, приходящего в чувство. Ромка перевернулся на бок и, вытирая кровь, залившую лицо, прошипел: «Ну, козлина, тебе не жить. Гадом буду, но на тот свет я тебя отправлю». Я попытался вырваться, но Алдар, обхватив меня могучими руками, не отпускал. Иван врезал Ромке пару раз ногой по рёбрам и заорал: «Щемитесь. суки!!! Я вам сказал — не трогать!!! Ломитесь!!! Ломитесь, я вам сказал!!! В моей хате вам не жить!!!»

     Смотрящий пинками погнал Ромку и Керика к двери камеры. Те послушно стали стучать ногами и кулаками в дверь, и кричать: «Начальник! Начальник! Открывай! Мы в другую хату хотим съехать! Начальник!»
     Засов «кормушки» лязгнул минут через пятнадцать. Надзиратель, проклиная всё на свете, не торопился бежать на грохот и вопли. Не наклоняясь к отверстию, «дубак» рявкнул:

     — Какого **я?!
     — Начальник, начальник! — верещал Керик — Переведи нас! А?
     — Что случилось, спрашиваю?
     — Переведи! Невмоготу здесь! Плохо мне! Душно! В большую хату можно? Приятель мой, вон, со шконки вниз башкой слетел. Весь хлебальник себе разбил! Ну, переведи! А?
     — Знаю я, как вам душно! — отпарировал надзиратель — Что, твари, беспредельничаете? Хорош долбиться! Тишина, я сказал!!! Ждите!!!

     Надзиратель захлопнул «кормушку» и ушёл. Керик съехал по двери на корточки. Уткнувшись в колени, он потирал затылок. Видимо, загривку его крепко досталось. Ромка, повернувшись виновато спросил у смотрящего:

     — Рожу-то хоть умыть можно?

     Иван кивнул головой.

     Ромка пошёл умываться, что-то бормоча себе под нос. Иван приказал Керику:

     — Мигом смотал оба матраса и к двери!

     Тот послушно бросился выполнять приказ. Через минуту оба беспредельщика сидели на своих вещах у двери.

     — Да, Саня! Затеял ты…
     — Я затеял?! — возмутился в ответ смотрящему — Я никого не трогал. Драку эту не затевал.

    Адреналин в моём организме зашкаливал. Трясло меня так, что на ногах спокойно стоять не мог. Последний раз, пожалуй, такое было в детстве, когда я кинулся в драку на старшего брата Сладуна. Трясло тогда примерно так же. Тогда его друзья опешили. Какой-то шкет не побоялся двадцатилетнего парня, отслужившего в армии.

     — Да, я не о том. Сейчас «дубаки» прилетят, всех раскорячат и шмон такой      наведут — мама не горюй. Братва! Запрещёнку по нычкам! Пулей!

     Нафаня стал прятать чифирбак и косички-запалы в выемку в стене и прикрыл обломком кирпича. Стена как стена. Под шконкой сразу и не разглядишь. К моему удивлению Иван спрятал бритвенное лезвие во рту. Во, даёт!
     Камера замерла в молчаливом напряжении…

     Минут через двадцать за дверью раздался топот. Следом за ним крик: «Отошли от двери! Рожами к шконкам! Руки за спину!»

     Все послушно выполнили команду. Получать резиновой дубинкой никому не хотелось. В камеру, в сопровождении шести надзирателей, пожаловал сам «кум» — обрюзгший, толстый подполковник. Иван, увидев это явление, грозно посмотрел на Ромку и Керика и что-то неслышно зашептал. Ромка кивнул головой.

     — И какого туя в четыре утра ваша грёбаная хата устроила барабанную дробь? — зычным голосом спросил «кум» — Вам что, холодно? Голодно? Или мои сотрудники вас чем-то обидели? Или баландёры хлеба не додали? Какого, спрашиваю, туя?

     Стоим, молчим.

     — Я со шконками, что ли разговариваю? — продолжил «кум» — Или, всё-таки, в этом помещении живые души есть?

     Видимо, по грозному сигналу смотрящего, первым заверещал Керик:

     — Гражданин начальник, это мы стучали. Приносим извинения за беспокойство. Простите нас, пожалуйста. Мы с кентом не сошлись во мнениях по одному вопросу и подрались. Я разбил ему нос. Переведите нас, пожалуйста, по разным камерам. Вместе мы сидеть больше не сможем. Пожалуйста, переведите. Я его боюсь. Я и спать теперь не смогу. Он ночью придушит меня.
     — Точно придушу… — подтвердил Ромка.
     — Понятно… — протянул «кум» — Переведу, конечно. Только вы у меня трое суток в карцере отдохнёте. А, как вы хотели? Разбудить начальника в четыре утра, устроить переполох во вверенном мне учреждении. Непорядок. С вещами на выход!!!

     Ромка и Керик, ухватив свои шмотки и постель, вышли в коридор. Там их стали шмонать надзиратели.

     — И ты, Эвенк, собирайся на курорт. Я попросил тебя выполнить поручение, а ты его не выполнил. Не выполнил? — «кум» в этот момент посмотрел на меня — Вот и получай то, что заслужил.

     Иван, держа руки за спиной, направился в коридор. В дверном проёме он оглянулся и сказал:

     — Алдар за старшего. И смотрите у меня. Ни-ни!

     Дверь захлопнулась. Шмона не состоялось. В камере нас осталось четверо. Облегчённо вздохнув, мы завалились по шконкам досыпать. Но до самого подъёма, кажется, никто так и не уснул.

     Я лежал, уставившись в решётку верхней шконки. Лежал и думал о том, что подвёл смотрящего. В карцер он попал именно из-за меня. Не за эту драку, которую скрыли. А за то, что Ивану, видимо, было поручено вышибить из меня волю к сопротивлению, а он пошёл против приказа «кума» и отнёсся ко мне по-человечески.

     Дрёма, кажется, только накатила, как заговорило радио: «Говорит Якутск! Местное время 6 часов. 22 декабря 1985 года. Доброе утро, товарищи! Сначала о погоде. Температура воздуха в нашем городе составляет на данный момент минус 53 градуса. Туман. Ветер северо-западный, 4—6 метров в секунду. Водителей, выезжающих на дорогу, просим строго соблюдать скоростной режим и включать противотуманные фары. Видимость на дорогах не более 100 метров. Сегодня, в самый короткий день года, мы хотим поздравить всех советских энергетиков с профессиональным праздником…»

     Три дня прошли в тягучем ожидании Ивана из карцера. Новеньких к нам, слава Богу, не подселили. Время отсчитывали от подъёма до отбоя, через завтрак, обед и ужин.

     Иван появился ровно через трое суток. Замёрзший до мозга костей. Нафаня быстренько сообразил чифирку. Потом мы укрыли смотрящего своими одеялами, и он проспал почти сутки. Проснулся он к завтраку 26 декабря. Долго молчал, потом просто сказал: «Всё нормально, Саня. Всё нормально». После этого Иван стал переодеваться, и все увидели его спину, исполосованную резиновыми дубинками. Поймав на себе взгляд, он усмехнулся и выдал: «Подарочки от „кума“. Нравятся? Короче, ты ни в чём не виноват. Всё сделал правильно. И поставил себя в хате как нормальный мужик. И под следака не прогнулся. Всё нормально. Живи спокойно».

     27 декабря после обеда надзиратель пришёл за мной. Открыв дверь, он пробасил: «Подследственный Кованов. На допрос». Пошли по продолу к допросной. Иду и думаю: «Опять этот хитро**пый будет нудить и глазки строить. Ни хрена! Буду стоять на своём! И точка!»

     В допросной я неожиданно увидел молодого, подтянутого старшего лейтенанта юстиции. Русского.

     — Проходите. присаживайтесь, Александр Николаевич.
     — Подследственный Кованов. Статья 242 УК РСФСР, — пробубнил я в ответ и сел напротив старшего лейтенанта.
     — Меня зовут Васильев Алексей Анатольевич, следователь военной прокуратуры Якутского гарнизона. Сегодня мы ознакомимся с обвинительным заключением и подпишем его. А потом дело передаётся в военный трибунал. Не волнуйтесь, это то же самое, что и суд. А не тот трибунал, после которого ставят к стенке. Гы-гы-гы…
     — Да я особо не волнуюсь…
     — Читайте внимательно. Обращайте внимание на правильность факта совершённого преступления, последовательность событий и смотрите, нет ли опечаток. Хорошо?
     — Хорошо…

     Перебирая каждую букву, проверяя каждое слово и разбираясь в смысле каждого предложения, я стал читать обвинительное заключение. Всё в нём было изложено именно так, как было на самом деле. Никакого группового воровства социалистической собственности, никаких показаний моих вымышленных подельников, никакого намёка на сфабрикованность. Это была моя первая, маленькая победа над бездушной системой исполнения наказаний. Старший лейтенант постарался составить этот документ лаконично и грамотно. Всё было ясно, как белый день. Дочитав до самого конца, я ещё раз бегло пробежался по документу. Всё нормально.

     — Где подписать?
     — Снизу, под моей подписью, напишите: «С обвинительным заключением ознакомлен 27 января 1985 года в 15 часов 43 минуты в СИЗО №1 города Якутска. С содержанием согласен». Далее подпись с расшифровкой и сегодняшнюю дату своей рукой. И на копии пишем: «Копию обвинительного заключения получил 27 декабря 1985 года в 15 часов 47 минут в СИЗО№1 города Якутска». Дата и подпись с расшифровкой. Вопросы есть?

     Я передал оригинал следователю и спросил:

     — Всё понятно. А когда суд состоится?
     — Запланирован на 9 января. Но могут быть изменения. Зависит от нагрузки.
     — Знаменательная дата… — протянул я.
     — Чем же? — удивился старлей.
     — Кровавое воскресенье… — ухмыльнулся я в ответ — Но в приметы я не верю. Всё будет хорошо.
     — Хороший срок получите? — съязвил он в ответ.
     — Не загадываю. Просто думаю, что всё будет хорошо.

     Конвоир вывел меня в коридор и через несколько минут я снова был в камере №228.

     — Чёт тя быстро допросили. — удивился Иван.
     — Не допрашивали. Следователь обвинительное заключение привёз. Скорее всего 9 января будет суд.
     — О, как! Значит, новый год встретим, и ты на этап. Сколько дней осталось?
     — Тринадцать, кажется…
     — А можно почитать?
     — Почему нельзя? Читай.

     Иван внимательно читал копию обвинительного заключения, то и дело покачивая головой.

     — Ну, ты даёшь! Как же ты челюсть умудрился сломать?
     — Не знаю. Выучка.
     — Какая выучка?
     — Я год армейским рукопашным боем занимался. Спасибо тренеру, научил некоторым приёмам.
     — Поэтому и придурки эти, Ромка с Кериком, с тобой не справились.
     — Кстати, а куда их перевели?
     — В нехорошую хату. За беспредел они уже ответили. На параше живут. В должности шнырей.

     Новый год и первые дни января пролетели обыденно. Восьмого меня предупредили, что завтра, 9 января в 17.00, состоится заседание военного трибунала. Всё произойдёт в моей части в здании солдатского клуба.

     Девятого, после обеда я уже «сидел на чемоданах». Вскоре пришёл надзиратель. Мне не оставалось ничего, как обнять своих сокамерников и распрощаться с ними. Распрощаться навсегда.
     У ворот тюрьмы меня ждал «УАЗ-469» с армейскими номерами. Встретил меня замполит роты капитан Коробков.

     — Как ты, боец?
     — Нормально.
     — Давай, садись на заднее сиденье между сопровождающими.

     Я забрался внутрь автомобиля. Следом за мной втиснулся второй сопровождающий. Оба с автоматами. «Интересно, — подумал я — а патроны в магазинах боевые?»
     До самой части ехали молча…

     Зрительный зал был полный. Весь батальон, конечно, не присутствовал, но духота была неимоверная. Видимо, в зале в первую очередь собрали тех, кто не очень дружил с дисциплиной. И я должен был стать для них примером работы советского военного правосудия.
     На сцене по центру стоял длинный стол под красной скатертью. За ним сидели три офицера. Это и был трибунал. Слева и справа стояли два стола поменьше. Слева сидел военный прокурор, справа — гражданский. Как оказалось — мой адвокат по назначению. И снова якут. Роль скамьи подсудимых выполнял обыкновенный армейский табурет.

     Видимо от духоты, у меня упало давление. В глазах замелькали мурашки, голова поплыла, и я стал плохо соображать.
     Сначала выступал военный прокурор. Он изложил суть дела и, по совокупности всего изложенного, запросил для меня срок 7 лет с отбыванием в колонии строгого режима.
     Масла в огонь подливал пострадавший прапорщик Любанько, который к тому моменту уже выздоровел и требовал для меня самой суровой кары.
     В тот момент сердце моё рухнуло в пятки. Я прикинул, что могу выйти на волю только в 1992 году. И то, если останусь живым в колонии.

     Далее следовало выступление адвоката. Если бы у меня были деньги нанять адвоката, я мог бы услышать пламенную речь в свою защиту. А так… Адвокат тихо и нудно говорил о моих положительных характеристиках, об участии в общественной жизни. О том, что я получал высшее педагогическое образование и работал учителем в сельской школе. После этого он ходатайствовал о назначении мне срока на 2 года 8 месяцев в дисциплинарном батальоне.

     Суд удалился на совещание. Зал гудел, в ожидании приговора. Знакомые ребята выкрикивали слова поддержки в мой адрес и освистывали прапорщика. Офицеры вернулись за стол и…

     — Именем Союза Советских Социалистических Республик… назначить наказание в виде трёх лет лишения свободы с отбыванием наказания в дисциплинарном батальоне. На основании статей… УПК, засчитать пребывание под следствием в общий срок».

     Что я сказал в последнем слове, не помню. В голове мелькнула мысль: «Три года минус четыре месяца. Уже меньше. Впереди ждёт дисбат…»