Лина Костенко Берестечко. Раздел 8, стр. 71-80

МЫСЛЯМИ ЗА НОЧЬ ДУШУ НАТОМИЛ.
Леса шумят, моё зелёное вече.
И снова тот же петух-будимир.
Села уж нет, а петух кукаречет.

Откуда б это? Всё же здесь разрушено.
И нет убежища ни петуху, ни псу.
Лишь звери дикие по зарослям таятся.
незримую добычу клыками пасут.

Но козы, недостреленные панами,
всё ещё ходят свободно табунами.

Стоит в подзамче одичавший сад.
Дворы стоят уж не дворы, а память-згадка.
Было село дымов на пятьдесят,
теперь хотя б одна-единственная хатка!

Лишь на кресте истлевший уж рушник*
летит в край тёплый поднебесный.
Глумление. Истребление. Исчез-зник
народ замученный и честный.

ЭТА ТЕНЬ ВЕКОВ — КРЕПОСТЬ НАД ЯРАМИ.
Вчера обошёл её кругом.
Набрёл на хатку. Две оконные рамы
свиным обтянутые бордюгом*.

На живой изгороди кувшины звёздчастые.
На подворье светит рёбрами арба.
И курица глиняной же масти
овсяную полову разгребает.


А вот и тот, что будит меня рано.
Тут даже пёс на меня зарычал.
Это, значит, я. А это мои подданные —
единый здесь оставшийся гончар.

Дедок ворчит, как все те дедуганы.
Что всё не так, не то, что в старину.
Станок свой крутит босыми ногами.
И глечики* смеются на тыну*.

В огороде печь, на огудине черепки.
Старая хата, крыта камышом.

И говорит дед: — Вот уж едва хожу,
а ещё кручу этого обертаса.
Когда-то было лошадку запряжу
и повезу я в Паволоч на Спаса.

Теперь уже нет этих ярмарок.
Тех деток и того земного рая.
Так я вот им пищики мастерю
да и сам себе в эти свистульки играю.

Который уже год ни чашки я не продал.
А ты откуда? По делу иль гульма?
Ге, — говорит, — хорошие свищики, попробуй.
Ну, что ж тогда, если детей нема.

Так я у него купил. И не сказал, что гетман.
Посидели. Садик. Листочки шелестят.
А что если бы узнал? Так бы меня он гетьнул!
Мне это Берестечко никогда не простят.

И САМ Я НЕ ПРОЩУ СЕБЕ САМОМУ.
Это тоже пройдет? Как говорится: о-ля-ля!
Тут ты ошибся, премудрый Соломон.
Разгром — это разгром. И он нас истребляет.

КТО Я ТЕПЕРЬ? НИЖАЙШИЙ ИЗ НАЙНИЗШИХ.
Одно поражение — и вот пропало всё.
Уж что мне делать, разве что дуть в свищик
и есть кулеш, который ведьма принесёт.

НО ОН ЖЕ БЫЛ, ТОТ КОРСУНЬ, ТА ПИЛЯВА!
Я выиграл бы ещё тысячу Пиляв!
Моя рука, зачем ты стала вялой?
Мой разум, отчего ты сдал?

Где моя слава добрая в народе?
Я уж как прах своих сороковин,
Меня кляли на Масловом на Броде.
И мне уже не верит Чигирин!

Меня уж можно голыми руками.
Пора менять мне саблю на патык*.
Где же мои полковники с полками?
Где мой Богун, Пушкарь и Джеджалик?!

Где слов моих пылкие аттраменты*?
Моей судьбы не глухие тупики?!
Мне уже так. Или исчезнуть в смерти.
Или воскреснуть и снова победить.

ПЕТУХИ ПОЮТ ВТОРЫЕ. ОЧИ СОЛОВЕЮТ…
Й ой, как сесть и подумать — думы поседеют.

Украина, Великомученица, звезда моих несчастий!
Где сыны твои, мама?.. Только руки ломать.
Один за тебя умрёт. Другой тебя продаст.
Третий не знает, кто его мать.

Один за тебя умрёт!.. Второй тебя продаст…
Третий не знает, кто его мать!

Гей, да как сидел же я у хана под стражей,
и охраняли меня татарове.
А один такой синеглазый,
и лицо такое тонкобровое.

Я говорю ему: — Сынок!
Ну, посмотри на это поле.
Там твою мать вели Чёрным Шляхом.
Там над теми кручами,
ей рученьки выкручивали.
Пела же она "Котка" над тобою.
Прижимала к сердцу, учила говорить: "Мама"!
А "тато*" не учила, плакала.
Как там тебя — Хасан, Мехмет, Али?
Тебя же принёс аист на крыле!
Вот это слышишь ты язык не чужой.
Ты понимаешь, о чём я говорю с тобой?

Молчит. Смотрит. Поворачивает ко мне копьё.
А я говорю: — Да забери свою железную штрикалку!
Я же не убегаю.
Это земля твоей матери!
Неужели ты сам меня не отпустишь?

Да так легонько отвёл копье рукой.
Й ой, как крикнет же он волчьим голосом!
Татары сбежались, обступили.
А он меня копьём припёр к палатке
и так суверделит меня в грудь,
чтобы татары ж видели,
что он татарее!
А я говорил с тобой ещё,
клещ, оборотень, убоище!
Сын пленницы, татарчук.
Семя чёрной забавы.
Ты не человек, ты — ярчук.
Собака с волчьими зубами!

А глаза что ж? Это только масть.
Как бы не думать, задремать…
Один за неё умрёт. Второй её продаст.
Третий не знает, кто его и мать…

СТРАШНАЯ ЦЕНА ВРАЖЕСКОЙ НАВАЛЫ.
Терны как люди. Люди как терны.
Так мы попечалились, так мы и попели.
И я без голоса, и бандура без струны.

ВОТ НАКОНЕЦ-ТО — ТАМ, В ДАЛИНЕ,
появилась будто точечка единая.
Два дня смотрел — ну идёт или нет?
А то чертополох. Я думал, — людына*.    (человек)

КАКОЕ ОДИНОЧЕСТВО! С ТЬМОЙ СЛИЛСЯ.
Меня нет. Я пожарище. Я дым.
Приходил дождь, пошептался с листьями —
И снова никого, и снова я один.

Где-то воет пёс. И каркает ворона.
Внизу туманом дышат яры.
Бойницы жмурит башня оборонная.
Грустны мои одинокие вечеры.

Вот это и всё. Вот тут я и причалю.
Униженная душа не поднимает очей.
Жгу, дожигаю жизнь. Последний хворост печали
потрескивает, горит в высь моих ночей.

О КЕМ Я БЫЛ И КЕМ СТАЛ НЫНЕ!
Куда девал я жизнь свою одну?
Тот белый сноп души, горящий в людыни*,   (в человеке)
никакому ветру не задуть!

Иль я не оправдал те ожиданья Доли,
что так она разгневалась? Однако,
когда учился я в латинской школе,
был знак мне да и очень странный знак.

Мы все гуляли, вышли на подворье,
школярики, ну, лет, быть может, семь,
вдруг — налетает вихрь, я и сам не верю,
но не могло же показаться это всем! —
поднялся вихрь, он ослепил всем вежды,
срывал он кровли, дуб он расщепил,
обнёс меня вокруг костёла трижды
и поставил там, откуда подхватил.

Отцы-иезуиты качали головою.
Шептали и молились, и ставили свечу.
А одному привиделся я даже с булавою,
что я, мол, когда вырасту, то и Польшу облечу.

ЧИТАЛ Я С ДЕТСТВА ПЛИНИЯ И ПЛАВТА.
Науку нежных слов мне проявил Катулл.
И с юных ещё лет мне открывалась правда,
а уже позже подошла вплотную.

И я восстал. Душу спросил — доколе?
Утопили край мой в подлости и зле.
И я сказал: чужины, дайте нам покоя.
Измен не сейте на моей земле.

Уже и так насеяно. Уродило.
Уж не берёт ни плуг и ни коса.
А мы ещё есть. И то наибольшее диво,
что наш народ ещё раз воскреса...

Я РОД СВОЙ НЕ ПРИНИЗИЛ. И НЕ ПРЕРВАЛ Я РОДА.
Хотел, чтоб сын достоин был моей булавы.
А ведьма всё ворожит. На воск. На жар. На воду.
Всё что-то мне вышепчивает из рук, из головы.

Ох, вышепчи ты мне не старости, не болести.
Адскую мою память, кипишь как в смоле.
Ох, вышепчи мне боль мою из моей совести!
И вышепчи Гелену под воротами в петле…

БОЛЬШЕ ВСЕГО БОЮСЬ, КОГДА В СНАХ МНЕ ЯВЛЯЕТСЯ ГЕЛЕНА.
И я срываю это тело ледяное.
И КОНЬ ТОТ МЧИТ. ТОТ САМЫЙ КОНЬ ЗЕЛЁНЫЙ
И КОНЬ ТОТ МЧИТ… КОГДА-ТО ОН ДОГОНИТ…

ЖИЗНЬ — ЭТО ЖИЗНЬ, ТЯНУТЬ ОБЯЗАН ЛЯМКУ.
Когда я был дитя, я рос в Олесском замке.
Теперь же мне конец. Жизнь меня упраздняет.
Рушение крепостей мне больше подобает.

А там, а там, а там! Такие были просторы.
Леса были как храм. А кресла как престолы.
Загадки в зеркалах, и стены, и окно.
Ни измен и ни потерь. И радостей без меры.

Давно и дивно. Дивно, как давно.
Ещё только вчера, а уж прошло полвека.

МЕДОВЫЕ ПУЩИ, ЛИПОВЫЙ ШАТЁР.
Леса, леса и что там за лесами?
У тех новый Мехмет. У этих новый король.
А у нас беда та самая и та самая.

Не посчастливилось нашему народу.
Дал Бог соседей, падких на агрессию.
Забрали всё — и землю, и свободу.
Теперь забрать хотят уже и честь.

Мы уж как корень для чужинской брости*.
чужих понаклепали нам гербов.
Теперь у нас хозяевами гости,
они людей считают за рабов.


Соседи с юга тож кривоприсяжные,
С ордою на подмогу придёт хан, —
из них имеет всяк сырицы* десять сажен,   (сыромятных ремней)
чтоб тут же и людей брать на аркан.

А северный сосед, большой и хищный.
Дремучий нищий, любит не своё.
У греков, помню, Янус был двуличный.
Орёл двуглавый — у этих. Заклюёт.

Всё это так — оттуда, если не там.
Гонцы прибудут, — снились лебеди.
Московский дьяк снимает шапку летом
иль так и ходит в шапке, в бороде?

БЫВАЛО, ПРИЕДЕТ, ОТ ЦАРЯ УДОСТОЕН,
и всё к Москве склоняет на поклон.
А фамилии! Неплюев. Портомоин.
Старухин. Ехинеев. Бутурлин.

Да всё объединяют всех, да с миром.
Эти объединят, ты только попусти.
Так слава их и приросла Сибирью,
теперь и нами уже хочет прирасти.

ЧТО-ТО ПРИСНИЛИСЬ ГЛЕЧИКИ НА ТЫНЕ
И дед в небе, как святой Илья.
И немец Страус ходит по болоту,
выклёвывает из ряски короля…

ШРАМКО ИДЁТ. ПРИХОДИТ ОН ПОД ВЕЧЕР.
Вдоль тропки глину рясою метёт.
Слабенький поп, походка уже стареча.
Не очень говорливый. А впрочем.

Мне без него тревожащая стёжка.
Говорю: — Где был, что вчера не было?
— Вчера мой сын пришёл от Берестечка.
А с ним полсотни войска прибыло.

Полсотни войска! Войска… Боже правый!
Есть еще войско? Господи, напьюсь.
— Полгетмана они ещё не выбрали? —
говорю ему и горько сам смеюсь.

И ВСЁ-ТАКИ Я ЖДУ ОТ НИХ ГОНЦОВ.
Из-под ног камешек прогромыхал в провале.
Тополь с сумой из воробьёв
на горизонте постоял да и пошёл далее.

Да, проиграл я. И не нужен им.
Я поражение принёс им не прощенное.
Руина сам. Живу среди руин.
А общество — то ведьма и священник.

Уже даже привык. Люльками подымить.
С ведьмою посидеть за ужином.
Так и живу. А, может, я медведь.
Мне тут, быть может, в берлоге лучше.

Вон рыцарь спит. И свет здесь очень скуп.
И тишина самого меня колышет.
И показалось вдруг, что он всхрапнул.
Я аж вскочил. Да нет. Лежит, не дышит.

А МЕСЯЦ СВЕТИТ ВКРУГ НА ВСЕ ПРОСТОРЫ
в дуплах серебряных лип гнездятся дикие пчёлы.

Липы ещё цветут, такие благоухающие,
Как будто весь тем запахом облит.
Старые липы, здесь их целые чащи.
Нигде не видел сразу столько лип.

Оружейник ходил, нашёл медовые дупла.
Подстрелил джура в поле сайгака.
То ем, то сплю. Душа моя задубла.
Разве это доля? Доля не такова.

ПРОЕХАЛ ДЖУРА НА КОНЕ ГАЛОПОМ.
Кони давно уж ходят не в подпруге.
То он тайком коней понапоил,
теперь пускает их пастись на луге.

Никто не идёт. Никто сюда не мчит.
Ни веточка не отряхнёт росой.
Как тихо всё! И ниоткуда ни чирик.
Не вскрикнет птица. Не звякнет смерть косой.

ХОДИЛ Я В ЛЕС. Я ЖЕ ТЕПЕРЬ НЕ ГЕТМАН.
Уже есть время посидеть и на пеньку.
По склонам пёрся, чуть было там не гепнул.
Грибов собрал. Землянику ел пьянку.

И ещё пойду. Разгром так и разгром.
Грибок несу, как свечечку на Страсть.
И яблонька, с таким уже добром,
в жару мне яблочко подаст.

В НОЧИ БЫЛ ШУМ. КТО-ТО НАПАЛ НА КРЕПОСТЬ.
Иль, может, часовым спросонья так почудилось.
А я уже обрадовался. Уже хотел стрелять.
И выскочил на стену. Наверно, то был ёж.
Что-то таки пошло, прошелестело в чаще.
Никак мне не поймать, хотя бы и погнался.
Тоскливо на душе. Мы даже не пропащие.
Мы просто уж никто. И всем уж не до нас.

ОПУСКАЮСЬ. Я УЖ СПЛЮ В ОДЕЖДЕ.
Утром встану, сена не стряхну.
И те двое на дозорной башне,
сидят совсем склонённые ко сну.

ПРИГИБАЕТСЯ НОЧЬ. ПОД ЗВЁЗДАМИ ХОДИТ — А ЧЁРНАЯ!
Я сегодня дозорный. Мне здесь ближе до звёзд.
Стерегу Украину. Тяжелы мои думы, как жёрновы.
В подневольных землях грустно держать дозор.

Что я здесь стерегу? Эту давно разбитую крепость?
Черный сон оружейника, неубитого много веков?
Этого юного джуру, ребенка чьего-то отеческого?
Или вещунью старую, что и сама всё слышит вокруг?

Что я здесь стерегу? Эту тишь колдовскую в дубраве?
Иль в озёрах туман? — так его стерегут комары.
Это урочище славное, где глины такие цветные,
На разоренных землях, где уже не живут гончары.

Что я здесь стерегу?.. Те давно взбаламученные броды?
Что прислушиваюсь? Кого высматриваю из дорог?
Что я здесь стерегу, если не устерёг я свободы?!
Когда собственной жены, и той не устерёг!

ДНЁМ Я СПАЛ ПОСЛЕ ТОЙ СТРАЖИ
Уже сплю я днём. Так можно и не вставать.
Приснились сны. И все такие хорошие.
Что я маленький. И хочу воевать.

Зову мальчишек. Сорняк саблями крошим.
Сторожа поставили на ближайшем холме.
Такие еще малые. Никому ещё не брешем.
Ни матери, ни Богу, ни самим себе.

Я с детства был такой. Рассказывала мать,
что был я заводилой всяких колотнеч*.
Всё грозилась розги на берегу сломать.
Недаром в колыбель мне положили меч.

ЗАПОВЕДАЛОСЬ НА ВЕЛИКОЕ.
ПРОЗРЕНИЕМ ПОЛНИЛАСЬ ДУША.
Кого любил? И что накликал?
Такое сделал как швайку* из лемеша*.

…НЕ ОТРЁКСЯ ОТ БУЛАВЫ. ОНА САМА УПАЛА.
Да что там булавы, чести я не сберёг!
Если бы оно само пальнуло из самопала.
Потому что сам себя я — нет. Наложить руки — грех.

Что скажет этот оружейник? Что скажут люди простые?
Да и пример же сынам. И тявкнут враги.

В тюремном погребе ночью кричали кости.
Приснилось что ли, звенели кандалы…

А ДНИ МОИ БРЕДУТ, ЧТО-ТО ДЕЕТСЯ СО МНОЮ.
Силой пришёл в упадок. Нигде меня не ждут.
Долиной, гей, зеленой, казаки не идут.

Ползёт под гору тропочка змеиная.
На склоны выхожу да и смотрю, смотрю.
Вот так живу. Молюсь я Украине.
Она не слышит. Но я ей молюсь.

МОЯ ДОБРЫНЬ, ГОРБАТАЯ ОТ ОБУХОВ!
Моя Гордынь, щербатая от неслав.
Моя Белобожница, мой Богодухов,
моя Вознесенка, мой Богуслав!

Лавра моя! Мой колючий Тернополь!
Вечный Ридомиль и вечная Ташань.
Белая Церковь в звёздный пепел
выросли храмы твоих рыданий.

Дивинь моя, моя Пуща и проща*.
Мой Добротвор, что у меня один.
Моя Дорожинка, моя Мирогоща,
мой Нежин, мой Любеч, моя Медынь!

Умань моя, моя Горынь и Згубовка.
Радомка ранней седины.
Моя Божедаровка, Миролюбовка,
Ганна-Зачатовка, сына зачни!

В Сумах Твоих, в Твоём Голосееве
На весь Крестиполь, Крестища, Кресты —
Сына Славутича, сына Мессию,
Сына Спасителя!.. А нас прости.