Питерское небо. Преломление в ре-миноре

.







ПИТЕРСКОЕ НЕБО



ВСТРЕЧА

Ещё немного и Нева проснётся!
Сфинкс греет чуть озябшие бока,
скрывает много тайн наверняка,
лелея жар египетского Солнца.
       Под небосводом вечным без границ,
       среди угрюмых, отрешённых лиц,
       мелькнёт в толпе улыбка незнакомца.

Играет ветер позабытый блюз.
Любовь незримо в воздухе витает.
Весна уже назначила свиданье,
Пожалуй, на него я соглашусь.
       Хранитель-Ангел рядом непрестанно.
       Он точно знает – в мире всё обманно,
       Поэтому не в силах спрятать грусть.


ВЕСНА   

Плывут по небу перья-облака,
касаясь Петропавловского шпиля.
Весна опять в свои права вступила,
предчувствие любви пьянит слегка.
      Вдыхая воздух Финского залива,
       идём мы в тишине, неторопливо,
       беседуя о разных пустяках.

Сомненья прочь о том, что будет завтра,
Есть этот миг, сегодня и сейчас.
Незримо Ангел охраняет нас,
в погожий день волнующего марта.
       Нельзя вернуть ушедшее вчера,
       поют о том пронзительно ветра,
       известна им безжалостная правда.


СЕВЕРНАЯ ВЕНЕЦИЯ   

Окутал серебристой, лёгкой дымкой
каналы и залив седой туман.
Возможно, здесь оптический обман?
Исчезло всё под шапкой невидимкой.
       Неспешно вдоль гранитных берегов,
       под каменными арками мостов,
       несёт кораблик лёгкою пушинкой.

Все неприметней пены кружева…
Пьём свежий воздух жадными глотками,
пуховыми укрывшись облаками,
нам не к чему обеты и слова.
       Мотора монотонное жужжанье,
       здесь с Северной Венецией свиданье,
       любви щепотка, горстка волшебства.


ЛЕТНЕЕ УТРО   

Июньским снегом замело дороги.
Заря, накинув сонно пеньюар,
Оставленный луной когда-то в дар,
Явила образ томной недотроги.
      Позолотила храмов купола,
      Она как будто этого ждала…
      Летит назад в небесные чертоги.

Доносится кофейный аромат,
Дождём омыта плитка тротуара,
И не спеша идёт влюблённых пара,
Лежит их путь в тенистый Летний сад.
      Что этот день сегодня напророчит?
      Тихонько летний гром вдали грохочет,
      Растерянно и как-то невпопад.


ЛЕТНИЙ САД   

Упало покрывало белой ночи,
укутав лёгкой дымкой Летний сад.
Цветов вдыхаем тонкий аромат
и строим жизнь свою из многоточий.
      Бродили здесь Ахматова и Блок,
      а в воздухе витали рифмы строк,
      возникших ненароком, между прочим.

Из мрамора богини стали в ряд, 
ведёт куда-то лабиринт зелёный,
А ветер теребит верхушки клёнов.
Ах, сколько тайн те статуи хранят!
      Фонтан журчит и безутешно плачет,
      с Фонтанкой обручён, а как иначе,
      они друг с другом редко говорят.


АКВАРЕЛЬ НА ШЁЛКЕ

Прекрасно небо – акварель на шёлке,
размыт вдали Исаакия собор.
Прошло не мало лет с тех давних пор,
не склеить жизни хрупкие осколки.
       Унёс к заливу ветер те слова,
       дочитана последняя глава,
       хранит альбом мечты на дальней полке.

В час где-то между завтра и вчера,
усталый Ангел на скамейку сядет,
мелькнёт надежда в светлом кротком взгляде.
он тихо скажет: «Мне лететь пора!».
       Так время-лекарь, уврачует раны,
       покажется, возможно, это странным,
       что сердце не разбилось навсегда.

СЛЁЗЫ ДОЖДЯ   

Туман укутал берега Невы,
Приятна свежесть утреней прохлады.
Ажурное плетение ограды
и дремлют стражи - каменные львы.
       Знакомый силуэт колонн Ростральных,
       возник из снов далёких, виртуальных,
       свет маяка из зыбкой темноты.

Мост опустил распластанные крылья,
подмигивают светом фонари.
Ты только ничего не говори,
к чему все бесполезные усилья.
       Подъедет опоздавшее такси.
       Слезами дождь опять заморосил,
       смывая грань меж небылью и былью.


ГОРОД НА ГРАВЮРАХ   

Рассматривая город на гравюрах,
Нельзя вернуть ушедшее вчера,
Тот случай, где бессмысленны слова.
Ручьев, слепящих вдоль кривых бордюров.
       Следы твоих размеренных шагов,
       нечёткой строчкой где-то у домов,
       не разобрать как ноты в партитурах.

Приветствует гудками сухогруз,
Льёт тёплый свет небесное светило,
Весна воспоминанья воскресила,
Пусть ненадолго, в этот день вернусь.
       Крылатый Ангел щурится лукаво,
       Воздушных кружев в небе покрывало,
       А на губах ветров солёный вкус.


ДОЖДЬ   

Дождь занавесил окна серой шторой,
Слезой стекают струи по стеклу,
Зонт мокрый купол свой открыл в углу,
С надеждой ждёт опять прогулки новой.
       Аничков мост и вздыбленных коней
       Держать узду становится трудней,
       Хотят умчаться в дальние просторы.

Нарушить не решаюсь тишину.
На парапете мокрый Чижик-Пыжик,
Немного отдохнул от фотовспышек,
Возносит ливню радостно хвалу.
       Потоками ручьёв уходит время,
       Решается извечная дилемма,
       Закончим ли последнюю главу.


ОСЕННЕЕ.   

В костре прощальном листья догорят
И в пепел обратятся непременно,
Не избежав забвения и тлена.
Цыганской шалью упадёт закат.
       Случайно в этой жизни разминулись
       В вокзальном шуме, лабиринте улиц
       И не доступен больше адресат.

Во след печально фонари глядят,
Иллюзия размытых очертаний.
Крик журавлей пронзительный, гортанный,
Они летят в тумане наугад.
       Зонт не спасает, безутешны ливни,
       Сердечком лист берёзовый прилипнет,
       Напомнив, что никто не виноват. 


ЗАКАТ НАД НЕВОЙ   

Прощальный луч на скатерти небес
Оставил акварельные разводы,
В залив плеснул сусальной позолоты,
Одно мгновение - и вдруг исчез.
       Затих, устав от суматохи, город.
       Луны кусочек будто бы отколот,
       Весь светится и угасает весь.

Змеёй под воротник пробрался холод.
На берегу скучающей Невы
Закатный час. Мы так же влюблены.
Что новый день нам завтра приготовит?
       Проходит слишком быстро жизнь, увы!
       Со мной, надеюсь, согласитесь вы.
       Был, кажется, ещё вчера ты молод.


ПИТЕРСКОЕ ЛЕТО. Питерский сонет.   

Взбивает Ангел сливки-облака,
Рассыпав с неба тополиным пухом.
Каминные часы пробили глухо,
Доносится шансон из далека.
       Пусть быстротечно Питерское лето,
       И в переулках заблудилось где-то,
       Не стоит торопить его пока.

Романтик-ветер, позабыв о бурях,
Мурлычет что-то в глубине двора.
Давай быстрей! Давно гулять пора.
Смеётся солнце, глаз янтарный щуря.
       Лохматый пёс на голубя рычит,
       Интеллигентно спорят старички,
       Подобны ли мы шахматным фигурам.


ЦАРСКОСЕЛЬСКАЯ ОСЕНЬ   

Застыло время в Царскосельском парке.
Любуюсь позолотой тополей,
И на душе становится теплей
От многоцветья этих красок ярких,
       А на руках протянутых ветвей
       Дрожит листва над головой моей,
       Пруд отражает мраморные арки.

Там по кошачьи выгнул спину мост.
Грустит на камне девушка с кувшином,
Застыв в мгновении неповторимом,
И кажется понятен мир и прост.
       По тропке парочки проходят мимо,
       И воробьи шумят нетерпеливо,
       Им брошу угощенье – крошек горсть.


КАПЛЯ ВЕРЫ   

Куда ведут нас пыльные дороги?
Из тьмы времён, из мрака пустоты,
где белые ветра поют псалмы,
а здания безлики и убоги.
       На нищенский приветливый погост,
       где к Ксении пришёл печальный гость
       и мы подводим жизни всей итоги.

Лампады льётся тёплый, ясный свет,
отогревая сердце, что продрогло,
душа искала утешений долго,
но будет на молитвы ли ответ?
       День новый нам дарует каплю веры,
       в ночи исчезнут злобные химеры,
       забрезжит над Голгофою рассвет.


ДОЖДЬ ЗА СТЕКЛОМ   

Дождь за стеклом слезами в три ручья,
Мелькают зданий пышные фасады,
Аллея Александровского сада,
Адмиралтейство, городской причал,
Дворцовая и сквер Екатерины,
Неоновым огнём горят витрины,
Вновь непогодой ты меня встречал.

Погашена Ростральная свеча,
Истории застывшие картины,
Путь от судьбы к судьбе довольно длинный.
Скажи, ты это тоже замечал?
А впрочем, промолчи, мне слов не надо...
Тревожит душу грустная баллада –
Дождь за стеклом слезами в три ручья.


СФИНКС   

На зыбком глянце Невского холста
Вечерних красок лунная палитра,
И золото сусальное пролито,
Его случайно кто-то расплескал,
Рисуя в небе маленькие звёзды,
Но, видно, спохватился слишком поздно,
А может всё случилось неспроста.

Гранитных плит высокий пьедестал,
Там старый Сфинкс на мир взирает грозно,
А тело затекло в статичной позе,
За сотню лет безмолвия устал,
Застывших губ беззвучная молитва,
И только взгляд с полуулыбкой хитрой
Прикован к глади Невского холста.


ТОЛЬКО МИГ   

Фасады зданий – отблеск дней былых,
У питерских дождей мотив несносен,
Унылость зим и быстротечность вёсен,
Спасает оберег из рук твоих.
Пусть часто жизнь играет чёрной мастью,
Но поцелуя сладкое причастье,
Всё это поровну разделим на двоих.

Судьба рисует на ладони штрих,
Меняется погода в одночасье,
Холодный ветер более не властен,
Прояснилось, зануда-дождь притих,
Кораблик жёлтый в плаванье уносит
Вплетает время в бронзу нитью проседь,
А между «до» и «после» только миг.


ВЕСНА В ЛЕТНЕМ САДУ

Мой Летний сад прекрасен утром вешним,
Вновь наслаждаюсь обликом твоим,
Рассветный час всегда неповторим,
И пробуждает спящие надежды.
Над головами мраморных богинь
Трепещет неба шёлковая синь,
Щебечут птицы радостно и нежно.

Проклюнулся в проталинах подснежник,
Весенний день внезапно стал цветным,
И белый лебедь, словно Лоэнгрин,
На отраженье смотрит безмятежно.
Остановить мгновение хотим,
Но облака в воздушных пачках прим
Уносит ветер дальше к побережью.


ЛЕТО В ЛЕТНЕМ САДУ

Мой Летний сад – в нём мимолётность встреч,
У замка цвета розовой черешни,
В толпе туристов, словно, гость нездешний,
И кажется, мне можно пренебречь,
Что вновь одет по-летнему небрежно,
И не заметят статуи, конечно,
В тени скрывая мрамор бледных плеч.

Но хочется запомнить, и сберечь
Негромкое журчание фонтанов,
Проснувшихся на удивленье рано,
Шум города, крик чаек, чью-то речь,
Цветную нежность красочных тюльпанов.
Увидеться негаданно-нежданно,
И тихо прошептать: «До новых встреч!»


ОСЕНЬ В ЛЕТНЕМ САДУ

Мой Летний сад, развей осенний сплин
Листвой янтарной ясеня и клёна,
Мне шепчущих признания влюблённо,
И сделай воздух пряным и хмельным.
Пусть ненадолго в этом царстве сонном
Вновь зазвучит весёлый птичий гомон
В путь провожая журавлиный клин.

Особенно сейчас необходим
Шуршащий плащ из яркого нейлона,
Оттенка переспелого лимона,
Зонт радужный и новый палантин.
Завидуйте, богини пантеона!
Я непременно посещу вас снова,
И в подиум аллеи превратим.


ЗИМА В ЛЕТНЕМ САДУ

Мой Летний сад в плену холодных зим,
Укутан покрывалом белоснежным,
Озябшие деревья ждут с надеждой
Дыхание весны. Неповторим
Тот голос, что звучал здесь летом нежным.
Перебирая всё, что было прежде,
Бредёт по тропам память-пилигрим.

Изящен пруд в холодном блеске льдин,
На изгороди вензелем подсвечник.
Пророчествуя вечеру о вечном,
Горюет чёрный ворон, нелюдим,
Под эту нескончаемую песню
Михайлов замок спит, не веря лести,
На фоне серых облачных гардин.


ТУЧИ

Свинцовым пологом нависли тучи.
Атланты держат – сила в них и стать.
Пусть пальцы затекли – нельзя разжать
Бичует ветер по ногам колючий.
Поток реки несёт осколки льда,
И растворяет время без следа,
В незримом удивлении созвучий.

В незримом удивлении созвучий
Рождаются вопросы и слова.
Идём из ниоткуда в никуда,
Но верим, что сегодня день везучий.
Куда от непогоды убежать?
Продрогла одинокая душа…
Согреет тёплый взгляд, счастливый случай.


МОРСКОЙ ДУХ. Петербуржский закольцованный сонет.

Густой туман от края и до края.
Попробуй рассмотреть – чужой иль свой.
Застыли стражи над седой Невой,
Ловлю их взгляд – иллюзия простая.
О чём-то волны шепчут в унисон.   
Размыто очертание колонн…
Реальность параллельная, другая.

Свет в каплях незаметно преломляя,
Воздушный шлейф дрожит над головой,
А там, где проблеск виден голубой,
Взлетела чаек оголтелых стая.
Навечно пришвартован галеон,
Возможно, о штормах мечтает он…
Густой туман от края и до края.


ДВИЖЕНИЕ. Петербуржский закольцованный сонет. 

Несущийся поток… касанье судеб,
Пересечение земных дорог.
Промозглый ветер… я совсем продрог.
Давай на Спасский, дальше будь что будет.
От Безымянного Аничков мост,
Где вздыбленные кони в полный рост.
На них с опаской смотрит чёрный пудель.

Спешат не глядя друг на друга люди.
Движение стремительно вперёд.
Слюдой застыл на лужах первый лёд.
Взгляд мимолётный… вспомнит - позабудет.
Ты пошутила или всё всерьёз?
Бежит, не отстаёт бродяга пёс.
Переплетение дорог и судеб.


ПИТЕРСКИЙ ДОЖДЬ

Дождь Питерский промозглый и колючий.
Затянуто пространство сизой мглой,
Зонт треплет беспощадно ветер злой,
Но промелькнёт в толпе улыбки лучик.
Вдруг, станет явью позабытый сон,
Почувствуешь, что снова в жизнь влюблён,
Унылый день, внезапно станет лучшим.

Дождь монотонный, тихий и певучий.
Задумавшись, иду по мостовой,
Услышу голос: «Подожди! Постой!»
Случайно повстречавшийся попутчик.
Неоновых огней размытый фон,
Всевышним этот миг определён.
Унылый день, внезапно станет лучшим.


МАРТ НА ФОНТАНКЕ. Петербуржский закольцованный сонет.    

Измайловского храма звёздный купол.
Фонтанка спит в объятьях тишины.
Следов пунктиры на снегу видны.
Гулёна кот под окнами мяукал,
Провозгласив, что Март вступил в права.
Весенний месяц, только вот беда,
Теплом и солнцем делится он скупо.

Мост выгнул спину аркой полукруглой.
Проталины, заметные едва.
Кричат мальчишки громко: «Цу е фа!!!»,
Облюбовав на парапете угол.
Им дела нет до этой старины.
Беспечны, в жизнь безумно влюблены,
Над головой простёрт небесный купол.


МУЗЫКА ДОЖДЯ

Маэстро-дождь играет полонез,
Легко касаясь клавиш перехода.
Метро … на площади я жду у входа
Свет фар дрожит и светофор воскрес.
Себе тихонько что-то напевая,
Смотрю куда плывёт толпа людская,
От непогоды прячусь под навес.

Витрин и фонарей размытый блеск…
Обычная промозглая погода,
Идут дожди в любое время года
С прогнозами синоптиков вразрез.
Смотрю спешишь, кого-то пропуская,
Промокшая, уставшая, родная…
Благословенье Питерских небес.


ПЕРЕХОД В ВЕСНУ

Пригрело солнце Зимнюю Канавку,
Чуть тоньше стал фаянс плавучих льдин,
Скрывающих нутро речных глубин,
Проявленное будто наизнанку.
А первый мостик – переход в весну,
Проворный луч в проталину скользнул,
И воробьи щебечут спозаранку.

У Эрмитажа перейду Канавку,
Туман прикрыл гранита наготу,
Усталые Атланты на посту
Почтительно приветствуют беглянку.
Игривый ветер треплет палантин,
По набережной ты идёшь один,
Чему-то улыбаясь спозаранку.


ЛЕТНИЙ ДОЖДЬ. Петербуржский закольцованный сонет.      

Взлохмаченные ветром облака,
И перекличка чаек говорливых…
Виднеется собор издалека,
Умыта площадь первым летним ливнем,
И, отраженье в каплях находя,
На глянце мостовой в слезах дождя,
Играет солнце радужным отливом.

Машина, словно древняя ладья,
В фонтане брызг плывёт неторопливо.
Дождливым днём ты в парке ждёшь меня,
Укрывшись под шатром тенистой ивы.
Задира ветер растрепал слегка,
Задев крылом, стремглав промчался мимо,
Взлохмачивая в небе облака.


АЛЕКСАНДРИЙСКИЙ СТОЛП

Александрийский столп венчает небо
С землёй, хранящей память давних дней,
И облака над головой моей
Норд-ост вращает обезумев, верно,
Рассматривая, что же там внизу,
Пророчит дождь и летнюю грозу,
В Канавке баламутя пенный невод.

Не слышно гула праздничной толпы,
На площади, где детище Растрелли,
Подходы к Зимнему внезапно опустели,
И кажется, остались только мы.
Благословляет Ангел неподвижный,
Стоит безмолвно двести лет – так вышло,
Устал от постоянной суеты.




ПРЕЛОМЛЕНИЕ В РЕ МИНОРЕ:
строфическая формула 4–3–4–3 и её хроматические следствия


После погружения в «среднерусские» цветовые интонации – Курска, с его полынно-перламутровой гаммой и Коломны с её бордово-синей контрастностью, – третий цикл, объединённый неявным, но отчётливо читаемым заголовком «Питерское небо» (и его продолжениями, включающими сонеты о Летнем саде, Фонтанке, Сфинксе, Александрийском столпе), переносит лирическую оптику на несколько сот вёрст севернее. Санкт-Петербург – топос, принципиально отличный от двух предыдущих не только климатом и историей, но и природой света. Если Курск – это свет рассеянный, степной, утренний, а Коломна – свет ярмарочный, полуденный, праздничный, то Петербург у Хурасёвой – это свет преломлённый, отражённый, мерцающий на грани между явью и оптическим обманом.

Строфическая формула, которую Хурасёва осваивает в этом цикле, – 4–3–4–3, то есть катрен, терцет, катрен, терцет. Вариацию сонетного канона, введённую Олегом Гаценко, существенно отличается от двух предыдущих. Схема 6–2–6 предполагала долгое накопление и резкую вольту; схема 4–2–4–4 – дробность и мозаичность; схема 4–3–4–3 создаёт асимметричное, но уравновешенное дыхание, при котором четырёхстишия задают пространство, а трёхстишия – его смысловой и цветовой сдвиг. Для Петербурга, города «размытых очертаний» (как прямо сказано в сонете «Осеннее»), такая формула оказывается удивительно уместной: она не даёт глазу задержаться слишком долго на одном пятне, постоянно смещая фокус и угол зрения.
 
Главное, что бросается в глаза при чтении цикла, – это радикальное расширение цветовой палитры по сравнению с Курском и Коломной. Если там доминировали два-три базовых цвета (перламутр и зарево; бордовый и синий), то Петербург Хурасёвой – это спектральная аномалия, где встречаются и серебро, и позолота, и сизый туман, и радужные отблески, и свинцовые тучи, и янтарная листва, и розовая черешня замка, и шёлковая синь неба.

Возьмём сонет «Северная Венеция». Его первая строка: «Окутал серебристой, лёгкой дымкой» – задаёт тон. Серебристый – это не белый и не серый, это цвет металлического свечения, характерный для петербургской оптики, в которой гранит, вода и низкое небо создают эффект холодного блеска. Далее: «Возможно, здесь оптический обман?» – поэт сам рефлексирует над природой петербургского цвета, подозревая, что он не столько свойство предметов, сколько свойство взгляда. Терцеты этого сонета: «Неспешно вдоль гранитных берегов, / под каменными арками мостов, / несёт кораблик лёгкою пушинкой» – в них «лёгкая пушинка» вносит белый и бледно-жёлтый (пух, свет). И финальный терцет: «Мотора монотонное жужжанье, / здесь с Северной Венецией свиданье, / любви щепотка, горстка волшебства» – цвет уступает место событию, но это событие (на этот приём обращали внимание ранее) уже окрашено всей предшествующей гаммой.

Сонет «Закат над Невой» даёт противоположный – тёплый – полюс петербургской хроматики. «Прощальный луч на скатерти небес / оставил акварельные разводы, / в залив плеснул сусальной позолоты, / одно мгновение – и вдруг исчез» – здесь мы встречаем золотой и акварельный (то есть размытый, перетекающий). «Сусальная позолота» – это цвет не природный, а рукотворно-сакральный, иконописный, что для Петербурга, города имперских амбиций и музейных собраний, глубоко уместно. Финальный катрен и терцет: «Змеёй под воротник пробрался холод. / На берегу скучающей Невы / закатный час. Мы так же влюблены. / Что новый день нам завтра приготовит?» – холод (сине-белый) сталкивается с теплом заката (оранжево-золотым), и это столкновение даёт ту самую мерцающую оптику, которую невозможно получить ни в степи, ни на ярмарке.

Ключевое отличие петербургского сонета от курского и коломенского – это роль терцета. В схеме Гаценко трёхстишие выполняет функцию не столько поворота (вольты), сколько оптического уточнения или сдвига перспективы. Четыре строки дают панораму, три – деталь, заставляющую пересмотреть всю панораму.

Рассмотрим сонет «Летний сад». Первый катрен: «Упало покрывало белой ночи, / укутав лёгкой дымкой Летний сад. / Цветов вдыхаем тонкий аромат / и строим жизнь свою из многоточий» – в этом случае доминирует белый (покрывало, дымка) и прозрачно-зелёный (сад, цветы). Затем первый терцет: «Бродили здесь Ахматова и Блок, / а в воздухе витали рифмы строк, / возникших ненароком, между прочим» – это уже не цвет, а темпоральная окраска: золотой век Серебряного века, который в петербургской оптике даёт сепию, бледное золото, цвет старой фотографии. Второй катрен: «Из мрамора богини стали в ряд, / ведёт куда-то лабиринт зелёный, / а ветер теребит верхушки клёнов. / Ах, сколько тайн те статуи хранят!» – мрамор (белый, холодный), зелёный лабиринт, клёны (жёлто-зелёные). И финальный терцет: «Фонтан журчит и безутешно плачет, / с Фонтанкой обручён, а как иначе, / они друг с другом редко говорят» – вода (голубая, прозрачная) и её «безутешность», которая не столько цвет, сколько аффект, но аффект, имеющий цветовую температуру – холодную, сине-голубую.

Обратите внимание, как Хурасёва использует терцет не для разрешения, а для углубления неразрешимости. Вода журчит и плачет – это не конфликт, который можно снять, а константа петербургского бытия. Именно так работает петербургский сонет: он не стремится к гармонии (как курский, замыкающийся в кольцо), а утверждает красоту незавершённости.
 
Анализируя данный цикл, можно выделить три устойчивых цветовых источника, которые Хурасёва последовательно разрабатывает. 1) Небо у Хурасёвой – это прежде всего акварель на шёлке (прямая метафора из одноимённого сонета). Оно никогда не бывает однородным: «Прекрасно небо – акварель на шёлке, / размыт вдали Исаакия собор». «Размыт» – ключевое слово петербургской хроматики: границы между небом, водой и архитектурой исчезают, цвета перетекают друг в друга, создавая эффект вибрации. В сонете «Питерское лето»: «Взбивает Ангел сливки-облака, / рассыпав с неба тополиным пухом» – и небо становится бело-голубым, молочным, с вкраплениями белого пуха. А в «Морском духе»: «Густой туман от края и до края» – туман даёт аxроматический спектр, отсутствие цвета как цвет. 2) Вода (Нева, Фонтанка, каналы, залив) – второй хроматический элемент. У Хурасёвой вода почти никогда не бывает просто синей. Она – «серебристая», «свинцовая» (в «Тучах»: «Свинцовым пологом нависли тучи», и этот свинец переходит в воду), «студёная», «зеркальная». В сонете «Сфинкс»: «На зыбком глянце Невского холста / вечерних красок лунная палитра» – Нева становится холстом, то есть поверхностью, на которую наносятся цвета, но сама она остаётся зеркально-тёмной, отражающей, но не излучающей. 3) Камень (гранит, мрамор, бронза, чугун) – третий элемент. Петербург – город каменных набережных, мостов, статуй, колонн. У Хурасёвой камень даёт холодные, твёрдые цвета: «гранитный» (серо-голубой), «мраморный» (белый с холодным оттенком), «бронзовый» (тёмно-зелёный с патиной), «свинцовый» (серо-синий). В сонете «Движение»: «От Безымянного Аничков мост, / где вздыбленные кони в полный рост. / На них с опаской смотрит чёрный пудель» – бронзовые кони (зеленовато-коричневые) и чёрный пудель создают тёмный, тяжёлый контраст к светлому небу и воде.
 
Но есть ещё сонеты, обозначенные как «петербуржский закольцованный сонет» – «Морской дух», «Движение», «Март на Фонтанке», «Летний дождь». В этих примерах Хурасёва вводит дополнительный формальный приём: повтор первой строки в финале. Это создаёт эффект оптической петли, замкнутого круга, из которого нет выхода – что идеально соответствует петербургской топике города-лабиринта, города-миража.

В «Морском духе»: «Густой туман от края и до края» – открывает и закрывает сонет. Внутри – «Реальность параллельная, другая», «Свет в каплях незаметно преломляя». Цветовая гамма – серо-голубая, с редкими проблесками «проблеск виден голубой». Это монохромный сонет, в котором цвет сведён к минимуму, но именно этот минимум создаёт максимальное напряжение: туман как граница видимого, цвет как редкое событие.

В «Летнем дожде»: строка «Взлохмаченные ветром облака» – открывает и закрывает текст. Внутри – «Умыта площадь первым летним ливнем», «Играет солнце радужным отливом». Здесь цвет, напротив, предельно насыщен: радужный отлив, зелень ивы, блеск мокрой мостовой. Закольцованность означает, что этот ливень – вечен, он повторяется снова и снова, и радуга никогда не исчезает окончательно. Это, если угодно, петербургский миф о вечной влажности, рассказанный языком сонетной формы.
 
Теперь, когда мы имеем перед собой три цикла, можно сделать предварительные выводы о влиянии топоса на цветопередачу.

Курск (формула 6–2–6) даёт акварельную, перламутровую, приглушённую гамму. Цвет – результат длительного накопления, он размыт, как степной туман, и никогда не называется прямо (за редкими исключениями). Курский свет – утренний, рассеянный, травяной.

Коломна (формула 4–2–4–4) даёт контрастную, лубочную, праздничную гамму. Цвет   – названный, яркий, с чёткими границами (бордовый, синий). Коломенский свет – полуденный, базарный, рукотворный.

Петербург (формула 4–3–4–3) даёт мерцающую, преломлённую, металлически-акварельную гамму. Цвет   – результат взаимодействия трёх стихий (небо, вода, камень), он не стабилен, всегда находится в процессе становления. Петербургский свет – вечерний, отражённый, водно-гранитный.

Хурасёва демонстрирует чуткость к оптике каждого места. Она не переносит курскую палитру в Коломну и не навязывает коломенскую Петербургу. Каждый топос получает свою звукоцветовую партитуру, а смена строфической формулы оказывается не внешним формальным экспериментом, а  оптическим инструментом видения.

В петербургском цикле особое место занимают два явления, которых не было в предыдущих циклах: белая ночь и дождь как постоянная среда. Белая ночь у Хурасёвой – это предельное размывание цвета. В сонете «Летний сад»: «Упало покрывало белой ночи» – белое покрывало скрадывает все цвета, оставляя только бледно-голубой и серебристый. В «Летнем утре»: «Июньским снегом замело дороги» – странный образ, когда снег (белый пух) возникает в июне, создавая эффект оптического сбоя, характерного для северного лета.

Дождь же у Хурасёвой – это технология производства цвета. Дождь создаёт блики, отражения, лужи как зеркала, размывает контуры и заставляет город светиться по-новому. В сонете «Дождь»: «Дождь занавесил окна серой шторой» – серая штора (ахроматический цвет) – но затем: «Потоками ручьёв уходит время» – вода (голубая, прозрачная) смывает серость. В «Музыке дождя»: «Маэстро-дождь играет полонез» – дождь становится художником, творящим цвет из влаги и света. «Благословенье Питерских небес» – финальная строка этого сонета – не ирония, а констатация: петербургский дождь – это благословение, потому что без него не было бы той уникальной оптики, которой живёт город.
 
Цикл «Питерское небо» (и его продолжения) Анны Хурасёвой является убедительным подтверждением нашего исходного тезиса: цвет поэтической речи не свойство индивидуального стиля, а результат взаимодействия строфической формулы, звукофонетического состава и топографической оптики. Переход от курской формулы 6–2–6 к коломенской 4–2–4–4 и затем к петербургской 4–3–4–3 демонстрирует, как каждый город диктует поэту свою хроматическую дисциплину.

Курск – город горизонтальный, степной, травяной – требует долгого, накапливающегося дыхания и приглушённых, перламутровых тонов. Коломна – город ярмарочный, купеческий, праздничный – требует дробной, контрастной, названной хроматики, где бордовое соседствует с синим. Петербург же – город вертикальный (шпили, колонны, ангелы), водный и каменный одновременно – требует мерцающей, преломлённой оптики, при которой цвет возникает на грани между туманом и отражением, сусальной позолотой заката и свинцовым пологом тучи.

Если продолжать интермедиальные параллели, начатые в первых двух статьях, то петербургский цикл Хурасёвой тяготеет к акварелям и гравюрам – самому «петербургскому» из искусств, когда линия и пятно находятся в постоянном, напряжённом равновесии. Сонет 4–3–4–3 оказывается идеальной вербальной формой для этого равновесия: четыре строки дают пятно, три строки – линию, и так до тех пор, пока из чередования не рождается «оптический обман», который Хурасёва прямо обозначает в «Северной Венеции».

Начатая работа будет продолжена, и в ней мы обратимся к ещё более радикальным сменам топоса – например, к английскому и восточному, чтобы проверить, насколько далеко может зайти трансформация цвета внутри деривативных сонетных циклов. Но это – задача для следующего раза.






.