КТО ТЫ? Свидетельство о Внутренней Свободе

Свидетельство о Внутренней Свободе и Алхимии полов

В пустом Ничто, где вылито зерно
Бог смотрит в мир, как в зеркало глухое
Мы бьем по небесам, расщепив дно
И мним разрыв победою и волею
Но тщетен взрыв. Осколки — лишь тюрьма
Умишко  делит, прахом засыпая
Тот центр, где спит космическая тьма
И плоть земли, немая и живая

Мы бьем в набат и требуем свобод
Век маятником мерится меж нами
Но тот, кто внешних настигал высот
Внутри остался скованным страстями
Свобода — не безбрежность пустоты
Где каждый импульс слепо правит балом
Она есть мост над бездной темноты
Где разум дружит с волей и началом

Без господина внешнего — рабы
Своих привычек, гордости и гнева
Мы делим мир на лагеря борьбы
Забыв, что в центре — Муж и та же Дева
Solve-Coagula — предвечный такт
Тут растворенье гордости и сгущен разум
Свобода — не анархии контракт
А власть над внутренним змеиным глазом

Мужское пламя — вертикаль и твердь
Защита формы, зодчество и сила
А женский омут — укрощает смерть
Чтоб связь живая хаос победила
Не подражаньем, не войной полов
Где равенство становится пустыней
Союзом вод небесных и костров
Мир обретает ось в своей святыне
 
Огонь латентный не имеет трасс
Он до объема был, до траекторий
Он — ось в зерне, что зреет без прикрас
Вдали от шума ментальных территорий
А, в глубине, где Воды ждут Огня
Где Муж и Дева сотканы в соитье
Один плюс один рождают свет средь дня
И эта Триада венчает ход событий

Когда огонь вступает в брачный круг
С предвечной влагой — прорастает Слово
И утихает суета вокруг
И тройка чертит синтеза основу
Владеть собой — не значит укротить
А значит стать тончайшим из созвучий
И две полярности в себе соединить
Свободой увенчав союз могучий
 
Тогда уродство вековое  скажет  «Нет!»,
И маятник качнется в лагеря
Разум из сердца выведет на свет
Вселенский, чистый, созидающий «Ура!»
Тогда уж  хлеб — не пища и вино — не хмель
Тут Слово рушит стены ложной клетки
И мудрый шаг ведет в Святой Отель
Где Совесть взвесит сломанные ветки


______
О, западная философия, как ты пострадала от своего царственного ума, что аж страшно смотреть на этот мир, который ты отстроила!  Где ж твоя глубина мышления, которые ты читала на протяжении тысячелетий в трудах глубокомыслящих?!  И твои побеги высыхают на ветках так и не дав плоды, и все сады твои гибнут в блеске твоего кесаря сидящего на троне «разделяй и властвуй!» Вся твоя империя лишь бушующий ураган на твоих страстях и ложном блеске дешёвых камешков и шелков…. Ты породила однополых приматов, которые тществуют над миром и кричат о своей лживой свободе и мудрости, а сами снуют в дворцовых палатах своего  звериного НАТО  – и требуют врачей в белых халатах. 
Простите, да, есть еще живые ветки в этих садах, но стыдливо прячутся в сухих деборях, надеясь что их не пожрёт этот зверь апокалипсиса…. Плакать хочется, как смеют себя называть архитекторами, если даже не вкусили хлеба… А мир травят гнилым своим зерном (верней дерьмом, простите) и строят свои храмы из гомно бетонов…. Ай, кто хочет, может почитать труды современников западной мысли – вернее не современников, но те кто не утратил здравый смысл. Тут 4 труда и достаточно интересной мысли, хотя это лишь всё один Единый исток Всего, но пока еще говорящий на западе:

1. Перевод главы из мистического цикла «Hortulus Sacer», которая напрямую обращается к алхимической и гностической традиции Священного Брака (Химической Свадьбы) и союз души с Божественной Мудростью (Софией).
«Через что душа восходит от вещей земных к небесным, от телесных — к духовным» это посвящение  человеческой Совести к  гласу божественного правосудия внутри самого человека.
Невеста правит небесными водами; Жених выдыхает внутренний огонь, в меру того, как горит праведная Любовь. Соединение (конъюнкция) огня и вод порождает через это семя свет. Отсюда один зовется мужем девы, другая — девой мужа. «Да воздержится тот, кто слишком легковесен»
Невеста и Жених (L';pouse et l';poux) — в христианском мистицизме и каббале это аллегория союза Бога и души человеческой, либо мужского и женского начал Вселенной (Король и Королева в алхимии).
Соединение огня и вод (La conjonction du feu et des eaux) — фундаментальный алхимический брак противоположностей (активного огненного мужского начала и пассивного водного женского), результатом которого становится философский Свет (Христос, новое рождение).
Муж девы и Дева мужа — андрогинная природа Божественной Мудрости (Софии), превосходящая земное разделение полов.
Подобно тому, как никто не может убежать от самого себя, так никто не может убежать и от меня; я свидетельствую каждому, что я есмь судилище, престол вечной Силы. Будучи обличителем, я исчисляю грехи; будучи свидетелем, я порицаю их, являясь одновременно и судьей, и палачом. Мститель порой преследует легким шагом бегущих от него виновных, но я — я уязвляю твое чрево и пересчитываю его волокна одно за другим. Если ты согрешишь против меня, я стану тем ядром, которое ты будешь волочить за собой. Преступление повсюду настигает свое наказание. Если я обличитель — устыдись! Если я свидетель — трепещи! Если я судья — я преследую тебя! Под моими ударами ты познаешь боль. Внемли мне, оставайся в моем послушании, ибо я — чаша весов, свидетельствующая об испытании Вечного Судии.
Образ Совести как внутреннего трибунала — глубокая теологическая концепция. Здесь Совесть предстает не просто как человеческое чувство, а как объективный Посредник (инструмент Бога), который невозможно обмануть или избежать.
Метафора «ядра» (le boulet) — яркий образ греха, который человек вынужден нести на себе как тяжелую кандальную цепь, если идет наперекор собственной природе.
2. Текст написан от лица «Братства Рыцарей Гелиополя» (в эзотерической традиции Гелиополь ассоциируется с алхимическим Городом Солнца и школами изначального посвящения) и представляет собой критику современного кризиса отношений между полами с позиций традиционализма, герметизма и закона полярности.
ПРИЗЫВ СТРАЖЕЙ
Тем, кто не приемлет, чтобы освобождение женщины достигалось через отрыв от ее собственной природы.
Тем, кто знает, что равенство без взаимодополняемости превращается лишь в более вежливую войну.
Братья и Сестры, взыскующие Реальности,
Мы должны говорить о феминизме.
Не для того, чтобы повторять слова уходящего века. Не для того, чтобы льстить делу, ставшему товаром, флагом, карьерой или трибуналом. Не для того, чтобы противопоставлять одну обиду другой обиде. Об этом необходимо говорить, потому что женщине суждено сыграть первостепенную роль в преображении общества. И потому, что эта роль будет провалена, если перепутать освобождение с подражанием.
Существует феминизм, который хочет заставить женщину играть роль мужчины. Он мнит себя дерзким. На деле же он часто является лишь слепым индивидуализмом. Он не освобождает женщину; он втискивает ее в функцию, которая ей не принадлежит, или, точнее, в современную карикатуру на мужскую функцию: жесткость, соперничество, жажда завоеваний, презрение к чувствительности, культ эффективности, гордыня абсолютной независимости. Такой феминизм не уничтожает прежний беспорядок. Он лишь берет на вооружение его же оружие. Он неизбежно ведет к конфликту. Он антисоциален, ибо превращает различие в соперничество. Он больше не требует, чтобы женщину уважали в ее собственной силе; он требует, чтобы она доказала свою ценность, став уподобленной тому, что прежде довлело над ней. Это посмертная победа падшей мужской модели: даже будучи обвиняемой, она остается мерилом всего.
Женщине не нужно становиться мужчиной, чтобы быть в полной мере человеком.
Существует также феминизм эгалитарный (уравнительный). Он отвечает требованию справедливости. Он требует прав, защиты, законного места в обществе, права голоса в решениях, определяющих общую жизнь. Он может приносить полезные плоды: защиту детства, борьбу с социальным упадком, защиту достоинства, исправление прежнего насилия. Такой феминизм должен быть признан и поддержан там, где он исцеляет, но он не должен становиться конечной целью.
Ибо равенство прав — это еще не исполнение бытия. Это лишь условие. Это не вершина. Когда его принимают за абсолютное целое, оно превращается в абстракцию. Оно приводит к вере в то, будто справедливость требует стирания форм, нейтрализации различий, сведения полов к взаимозаменяемым индивидам. И тогда то, что должно было исцелять, начинает растворять и разрушать.
Право — уравнивает.
Жизнь — дифференцирует (разделяет).
Мудрость — упорядочивает.
Существует, наконец, феминизм более высокий, более редкий, более необходимый: тот, который дифференцирует ради взаимодополнения. Не ради того, чтобы запереть в рамки. Не ради того, чтобы принизить. Не ради того, чтобы распределить застывшие социальные роли. Но ради признания того, что мужчина и женщина — это не две конкурирующие копии некоего абстрактного индивида. Они суть две модальности человечества, два полюса, две силы, два разных способа вхождения в жизнь, в любовь, в созидание, в преемственность поколений.
Прогресс заключается не в смешении функций. Он заключается в их соработничестве.
Нынешний век больше не понимает этой фразы. Он верит, что любое различие угрожает равенству. Он верит, что любая взаимодополняемость скрывает под собой господство. Он верит, что любая самобытная функция — это тюрьма. Он разучился отличать живой порядок от мертвого угнетения. Он видел женщину униженной и сделал вывод, что нужно уничтожить различие. Он видел мужчину доминирующим и сделал вывод, что мужчину нужно подозревать во всем. Он заменяет женоненавистничество (мизогинию) мужененавистничеством (мизандрией) и называет это проницательностью. Это не проницательность. Это маятник.
Женоненавистничество и мужененавистничество принадлежат одному и тому же миру. Одно отрицает женщину, другое отрицает мужчину. Одно сокрушает, другое мстит. Одно унижает, другое обвиняет. В обоих случаях связь разрушена. В обоих случаях мужское и женское начала перестают быть взаимодополняющими принципами и превращаются в два враждующих лагеря.
Но человечество не способно подняться через войну собственных полюсов.
В мужчине должны раскрыться воля, разум и сила — не как инструменты господства, но как созидательные силы защиты, строительства, принятия решений и вертикали. Мужчина должен вновь стать в полной мере мужчиной: не грубым, не собственником, не хищником, но твердым, ясным, ответственным, способным к авторитету без обладания, к силе без презрения, к разуму без иссушения души.
В женщине должны раскрыться духовность и чувствительность — не как слабость, не как навязанная покорность, не как сентиментальность, но как нравственная сила, способность к связующему единению, интуитивная глубина, очеловечивающая мощь. Женщина должна вновь стать в полной мере женщиной: не подражательницей, не соперницей, не мужеподобной карикатурой, но присутствием, способным преобразить разделяющий рассудок соединяющей любовью.
Вот в чем суть.
Современная цивилизация развила до избытка разделяющий ум (ментал). Она анализирует, сравнивает, противопоставляет, классифицирует, расчленяет, заявляет права, вычисляет. Она нуждается в том, чтобы быть преображенной силой любви. Не дряблой любовью. Не декоративной любовью. Не той любовью, которая всё оправдывает – а Любовью как силой союза, нравственным могуществом, огнем примирения, способностью возвысить живую связь над гордыней.
Именно здесь роль женщины становится решающей.
Не потому, что мужчина дисквалифицирован. Не потому, что теперь должна править женщина. Но потому, что человечество, предоставленное лишь разделяющему уму и берущей силе, распадается. Необходимо, чтобы чувствительность вновь стала общественной силой. Необходимо, чтобы духовность перестала быть изгнанной исключительно в сферу интимного. Необходимо, чтобы любовь снова стала принципом порядка, а не утешением для слабых.
Братство Рыцарей Гелиополя — братство невидимое, поскольку это братство в духе — указывает на этот закон: несогласованные противоположности порождают войну; примиренные и созвучные противоположности рождают третий элемент. Мужчина в одиночку ожесточается. Женщина в одиночку рассеивается или уходит в глухую оборону. Мужчина против женщины порождает бесплодие. Женщина против мужчины порождает месть. Мужчина вместе с женщиной созидают домашний очаг, ребенка, дело, общество, цивилизацию. Один плюс один не должны оставаться двойкой в состоянии конфликта. Один плюс один должны стать тройкой. Это закон синтеза.
Прекратите же путать равенство с тождеством. Прекратите верить, будто исправление несправедливости требует обращения господства вспять. Прекратите превращать женскую рану в доктрину подозрения против мужчины. Прекратите превращать мужскую силу в первородный грех. Прекратите отдавать любовь на растерзание трибуналам злобы и обид.
Необходимо выпрямить искажение.
Пусть женщина больше не будет ни униженной служанкой, ни эрзац-мужчиной.
Пусть мужчина больше не будет ни грубым хозяином, ни обезоруженным виновником.
Пусть каждый вновь обретет свою истинную силу.
Пусть функции перестанут сражаться друг с другом и снова начнут сотрудничать.
Исправленный феминизм не отрицает равенства прав. Он превосходит его более высоким требованием: вернуть женщине ее нравственную власть, вернуть мужчине его праведную силу, вернуть их соитию его цивилизационную плодовитость.
Человечество спасется не через стирание своих полюсов.
Оно спасется через их высшее воплощение.
Бодрствуйте. Совершено в безмолвии, дабы быть начертанным на стенах внутреннего храма.
Братство Рыцарей Гелиополя
Этот манифест представляет собой образец традиционалистской эзотерической мысли, переводящей социальные проблемы на язык высших законов макрокосма (закон Триады: 1+1=3).

3. Тут перевод философско-герметического эссе Жан-Батиста Труазеля. Данный текст («Растворенный Центр») В нем автор исследует природу материи и эволюции сознания сквозь призму алхимического принципа истинного растворения противоположностей в противовес механическому разрушению.
Растворенный Центр
Человек думает, будто освобождает то, что разрушает. Он видит, как уступает форма, как высвобождается сила, как масса теряет свое безмолвное сжатие, и это видимое поражение кажется ему победой над заточением. Однако разрушение лишь рассеивает то, что все еще принадлежало тюрьме; оно не возвращает узника к его истокам. Разбивая камень, невозможно освободить закон камня. Насильственное вскрытие тела затрагивает лишь то, что в этом теле было подчинено зазору, натяжению, дисбалансу и измеримому насилию взаимосвязей. То, что взрывается, остается в порядке того, что способно было взорваться — с клеймом массы, пространства, движения и всех тех условий, которые удерживали его в плену определенной формы. Рассудочный ум (ментал) любит называть освобождением то, что зачастую является лишь рассеянием; он утешается осколками, он принимает летящий снаряд за избавление, пыль — за возвращение, а вырванную энергию — за победу над центром. Структура может уступить, но ее первопринцип останется нетронутым. Насилие вскрывает оболочку, высвобождает силы, изменяет среду, зажигает реакции, переносит цепи в иное обличье. Но оно не достигает той сокровенной точки, где материя — это все еще воля к форме, свернувшаяся энергия, сознание, застывшее в своей самой темной верности.
В самом сердце массы удерживается центр, которым механическое разделение овладеть не способно. Не следует воображать его как некий маленький объект, спрятанный на дне другого объекта и заранее отданный на растерзание исследователям тонкого плана — тем ментальным рукам, что вечно желают обнаружить первопричину в виде последнего оставшегося осколка. Этот центр — узел, в котором энергия стала весом, где мощь согласилась на неподвижность, где проявление обрело ту плотность, которая сопротивляется столь упорно, что кажется чуждой своему собственному огню. Материя — это не только то, что имеет вес; она есть то, что удерживает, то, что хранит, то, что поддерживает разделение достаточно сильным, дабы присутствие могло стать телом. Невозможно растворить подобный центр, атакуя его извне. Молот добивается осколков, пламя — пепла, давление — деформаций, а наука — высвобожденных сил, которыми она может дешево возгордиться. То, что было связано силой, может быть развязано только в порядке этой самой силы; то, что отделилось от своего истока, может разрешиться лишь в той среде, которая способна вобрать его обратно, не разбивая. Только причина умеет распутать то, что затвердело в следствии, потому что она не борется против формы: она возвращает ее к тому, из чего та исходила, прежде чем стать сопротивлением.
Разрушение действует через кризис; эволюция — через расширение. Одно заставляет форму уступить, другая изменяет сознание, заключенное в форме. Зафиксированный центр не сдается под осадой насилия; он высвобождается тогда, когда то, что было смутным сознанием массы, становится более обширным сознанием своего собственного происхождения. Эволюция — это не накопление качеств, не декоративный прогресс и не медленное улучшение видимого ради удовлетворения оптимизма спящих; она ослабляет отождествление энергии с массой, функции — с ее оболочкой, присутствия — с его весом. В низших природных царствах это сознание остается почти целиком зажатым в своей специфике: минерал познает через пребывание, растение — через рост, животное — через преследование, бегство, чутье и вожделение в пределах узкой дуги своего мира. Познавать, не зная себя. Каждое царство несет в себе память об истоке, но эта память все еще сливается с самим его образом бытия. Ничто в них не возвращается свободно к источнику; все повинуется по своей природе. Камень не выходит из самого себя, чтобы понять свой вес; растение не созерцает своего восхождения; животное не судит инстинкт, который им движет. Их центр удерживается силой вещей, которые еще не обрели внутри себя места для возвращения.
Органическое тело привносит более тонкое напряжение. Жизнь в нем циркулирует, раздражается, отвечает, передает, концентрируется, становится чувствительной к самой себе через пути, где воплощенная сила перестает быть лишь поддержанием формы. Нервная энергия — это не более деликатное электричество, отданное под идолопоклонство внутренних лабораторий; она есть порог, на котором живая материя начинает приходить в себя, где вес становится ощущением, реакция — направлением, а присутствие собирается воедино настолько, что больше не удерживается одной лишь формой. Человек доводит это напряжение до его высшей опасности. В нем минеральность тела, вегетативный рост, животный импульс, нервная вибрация и рефлексирующее сознание оказываются собранными в единой шаткой обители. Все в нем может замкнуться еще жестче, чем в камне, потому что ум (ментал) добавляет свои стены к стенам массы; но и все в нем может открыться выше, чем в других царствах, поскольку духовная способность может забрать энергию из ее привязанности и вернуть ее в ту среду, из которой она произошла. Высший Разум — это не мысль, которая лучше вычисляет, и не абстракция, принимающая важный вид после того, как покинула вещи. Ум (ментал) разделяет, чтобы обладать; Интеллект познает, объединяя, через реальное отождествление с законом, для которого формы являются лишь переходами. Там, где анализ ищет последний осколок, Интеллект вновь обретает среду, способную вобрать в себя то, что сжалось в этот осколок. Там, где сила хочет победить сопротивление, он делает сопротивление прозрачным для его причины. Человек тогда становится местом, где тяжелый мир может перестать быть лишь тем, что безропотно претерпевают. Если он остается в разделяющей голове, он крушит, рассекает, высвобождает силы и остается пленником того, что он разрушил. Если же он позволяет Интеллекту вобрать в себя ночь материи, центр больше не уступает удару; он растворяется в своем источнике.
Жан-Батист Труазель
Ключевые дихотомии Труазеля для понимания текста:
La rupture (Разрушение/Разрыв) vs L';volution (Эволюция): Внешнее насилие над формой лишь дробит ее на куски, не освобождая дух. Истинное освобождение — это расширение сознания изнутри, алхимическое растворение (Solve).
Le mental (Рассудок/Ментальный уровень) vs L'Intellect (Высший духовный Разум): Ментал разделяет мир на атомы и феномены, превращая науку в «вооруженную слепоту». Интеллект (в традиционалистском понимании Intellectus) зрит суть вещей через созерцание их Единой Причины.
(Тут бы я лично сказала, что ментал это не рассудок а зеркало для ума, но не рассудок)

4. И вот перевод  глубокой философско-этической главы книги («На пороге, I. Жажда») автора Менахема Маора, этот текст представляет собой продолжение традиционалистской и герметической мысли. Глава посвящена истинной природе свободы, которая заключается не в анархическом произволе, а в строгом внутреннем самообладании (самоконтроле) и уважении к достоинству другого человека.
I. Без Господина
Человек охотно путает свободу с отсутствием сопротивления. Он верит, будто становится свободным по мере того, как перед ним рушатся запреты, правила и ограничения; он измеряет свою силу числом препятствий, которые способен преодолеть, а свою независимость — той легкостью, с какой удовлетворяет свои желания. Пока некая авторитетная сила ставит ему предел, он считает себя пленником; но как только этот предел исчезает, он воображает себя освобожденным. Так рождается одна из самых глубоких иллюзий воли: принимать за свободу способность безвозбранно уступать всему, что влечет за собой существо.
Однако отсутствия внешнего господина еще недостаточно, чтобы сформировать свободного человека. Тот, кто больше не получает приказов извне, может по-прежнему подчиняться внутри себя силам куда более властным, нежели любые видимые ограничения. Вожделение повелевает, привычка требует, гордыня взыскивает, сладострастие увлекает, гнев толкает на опрометчивые шаги; и тот, кто верит, будто не подчиняется никому, становится поочередно слугой каждой из сил, которыми он так и не научился управлять. Он меняет хозяина, не меняя своего положения. Цепи стали невидимыми, но от этого они лишь теснее сковали его волю.
Страсть дурна не потому, что она — сила. Всякая жизнь проявляет себя в движениях, притяжениях, порывах; уничтожить эти движения означало бы не освободить человека, а обескровить его. Беспорядок начинается тогда, когда сила перестает быть направляемой и притязает на то, чтобы самой стать законом. И тогда то, что должно было служить воле, увлекает ее за собой; то, что должно было подчиняться мере, навязывает свою собственную меру; то, что должно было содействовать гармонии существа, мало-помалу поглощает все его способности. Могущество оборачивается зависимостью.
Существует, таким образом, опьянение более опасное, чем опьянение чувств: опьянение верой в собственное освобождение из-за того, что ты ни в чем себе не отказываешь. Человек убеждает себя, будто всякая сдержанность умаляет его существование, а сила заключается в том, чтобы идти до самого конца каждого импульса. Он называет мужеством то, что порой является лишь неспособностью противостоять самому себе; он называет искренностью покорность собственным порывам; он называет силой безмерное использование своих способностей. Но сила, неспособная себя ограничить, сама себе не принадлежит. Она растрачивает себя до полного истощения, подобно огню, который без разбора пожирает и то, что его питает, и то, что должно было удерживать его в границах.
Подлинная воля проявляется именно там, где одного лишь импульса становится недостаточно. Волевое усилие — это не значит желать сильнее; это значит быть способным удерживать направление, когда желание меняется, когда притяжение слабеет, когда возникает препятствие или когда инстинкт требует противоположного тому, что разум признает справедливым. Желание рождается, растет, утихает и возрождается в ином обличье; воля же, когда она сформирована, придает этим движениям направленность, которая больше не зависит целиком от их колебаний. Она не уничтожает силы существа: она собирает их воедино, упорядочивает и подчиняет конечной цели.
Это самообладание затрагивает нечто большее, чем просто отношение человека к самому себе. Как только его сила сталкивается с другим существованием, то, как он пользуется своей свободой, становится также вопросом достоинства. Можно преодолеть препятствие, соблазнить чужую волю, воспользоваться чьей-то слабостью и счесть себя более могущественным; но победа, которая принижает другого, может одновременно принизить и того, кто ее одерживает. Свобода обретает свое благородство лишь тогда, когда она отказывается делать из другого человека простое орудие своего удовольствия, своей гордыни или своего господства. Управлять собой — значит также учиться тому, как далеко можно зайти, не оскверняя и не разрушая то, к чему прикасаешься.
Вот почему свобода измеряется не количеством вещей, которые человек может заполучить, а качеством власти, которую он осуществляет над самим собой. Тот, кто может удовлетворить все свои страсти, но не может отказать ни одной из них, обладает множеством средств и очень малой свободой. Тот же, кто способен выбирать среди своих собственных желаний, соглашаться на одни, отвергать другие, ждать, отрекаться, проявлять упорство — тот уже обладает силой высшего порядка. Он больше не просто претерпевает движение жизни: он начинает придавать ему форму.
Всякая истинная свобода, следовательно, предполагает закон — не закон, навязанный произвольно извне, а меру, признанную разумом и принятую волей. Без меры свобода рассеивается; без разума она сбивается с пути; без воли она остается лишь словом. Человек становится свободным не благодаря уничтожению всяких правил, но благодаря обнаружению в себе способности сознательно соглашаться на то, что его возвышает, и отвергать то, что его порабощает. Внешнее принуждение может исчезнуть в одно мгновение; внутренняя свобода требует завоевания.

Это завоевание совершается не наперекор человеческой природе, а посредством ее упорядочивания. Страсти — это силы; разум отводит им их законное место, воля дает им направление, а совесть проверяет их правоту. Когда одна из этих сил притязает на единоличное правление, равновесие рушится. Разум без самообладания может стать соучастником желаний, которые он, тем не менее, умеет осуждать; воля без света может упорствовать во лжи; страсть без правил превращает любую полученную силу в фатум (рок). Свободный человек — это тот, кто собирает эти силы воедино, вместо того чтобы позволять им сражаться внутри себя.
Поэтому необходимо перевернуть обыденное определение свободы. Быть свободным — значит не иметь возможность совершить всё что угодно, а не быть внутренне принуждаемым слепой силой и уметь отвечать за то, как ты употребляешь свое могущество. Свобода — это не упразднение всяких границ; она есть живое согласие разума, воли и меры. Она начинается тогда, когда человек становится способным повелевать самим собой, и возвышается, когда он понимает, что самообладание одновременно оберегает как чужое достоинство, так и его собственное.
Тот, кто не умеет управлять собой, может разбить все цепи мира и остаться рабом. Тот же, кто владеет собой, уже начинает быть свободным.
Менахем Маор, «На пороге, I. Жажда» Этот текст Менахема Маора великолепно перекликается со стоической традицией (Марк Аврелий, Эпиктет) и христианской аскетикой, адаптированными под язык традиционалистской философии XX-XXI веков.

И вдруг кто-то дошёл до конца этих трудов, я просто скажу – О, моя Россия, пусть ты медведь неуклюжий в дремлющем лесу для запада – но твои традиции, это глубинная сила не гниющей философии. Не стоит искать философию на чужих берегах, твоя натурфилософия, это твоя почва, где прорастают из недр уста твоих предков и дают плоды, которыми ты сама себя прокормишь. Храни этот сад с любовью  и тогда оставишь будущему  хлеб РАзума.