Лапа

Приморский город с варевом молвы
Ложился поздно, поднимался рано,
И гогот подзаборной детворы
Наутро разносился по подвалам.

И старый дом как будто бы прирос
Своим ребром к фасаду магазина,
Где жил давно бесхозный мелкий пёс
В конурке, обрамлённой керамзитом.

И по утрам в том брошенном дворе,
Когда восход поглядывал на запад
К играющей крикливой детворе,
Бежал тот пёс, протягивая лапу.

И всех прохожих вежливо встречал,
Что изредка в тот дворик заходили.
Никто не видел, как тот пёс рычал,
И никогда не лаял он сердито.

Года неслись как селевый поток,
Те дети повзрослели уж давно,
А пёс лежал, вылизывая бок,
Покрывшийся трухлявой сединой.

Но как-то раз в беспечный летний день
На море выл далёкий злобный ветер,
Деревья спали, сбрасывая тень.
Казалось, это лучший день на свете.

Несчастье заглянуло в старый двор
В лице шпаны, блуждающей без цели,
И молча лицезрел сонливый дом,
Как коршуны к конурке подлетели.

Не буду вам описывать о том,
Что сделали те изверги с собакой, —
Бумага стерпит даже о таком,
Но не об этом будет наша сага.

И пёс прошёл, взглянув в последний раз
На козырек пустого магазина,
И ветер залетал в собачий глаз,
И рану в бок игриво холодил он.

И солнце улетало на восток,
Кидая луч как ниточку прощанья,
И пёс уполз в свой дряхлый закуток,
И прекратились в миг его страданья.

Бабульки лишь поохали слегка,
Сидя на лавке в гуще пёстрых листьев,
Но вдруг зашёл со шлейфом табака
Солдатик, превратившись в резервиста.

Он вспомнил детство и смешного пса,
И слёзы стройно вытекли из глаза.
«Никто не станет — сделаю всё сам», —
И мысль его переродилась в фразу.

«Я провожу его в последний путь,
А во дворе, у скрюченной конурки,
Мы памятник поставим как-нибудь.
Своих спрошу: Митяя, Ваську, Шурку».

Прошли года, тот дом ещё живой,
И во дворе, в тени белёных яблонь,
Сидит тот пёс, когда-то шерстяной,
И, как тогда, протягивает лапу.