Смерть смертных грехов Короткий рассказ

+
Мы сидели у ночного окна, потом на ступеньках крыльца, и молчали. Луна была большая, половинчатая, и почти красная. Смотрели молча на луну, как смотрят на подсолнух, который был красив до того, что наполовину растаял на глазах.

Я сказала ему:

— Говорят, ложь от сатаны. Ужас. А я лгу, каждый день.

— Ты не просто так лжёшь. Ты не знаешь, как объяснить правду. —
Сказал он, зачем-то успокаивая.

— А вчера я прочитала название книги «Семь смертных грехов», но не так, а прочитала вместо этого, знаешь, что? «Смерть смертных грехов».

— Ты не просто так прочитала то, что ты прочитала. У тебя вышло то, что ты хотела видеть больше всего.

— Ты знаешь… Я почему-то подумала. А подлецы почему-то из окон не прыгают. Им не больно. А прыгают одни хорошие люди... И что выходит? Им за это в ад? Но душа-то хорошая. Одна из лучших. И вот тогда, возможно, они могут выбирать — вернуться им в мир, на мучения, или оставаться в темноте. Есть и такие, которые выбирают свет. И они возвращаются, и мучатся, принимая на себя неизлечимые детские болезни. Детьми уходят в рай. Выходит, об этом Евангелие от Матвея, девятнадцатая глава, тридцатый стих. «Многие же будут первые последними, и последние первыми».

 — Об этом больно говорить.  Всё равно, что ворошить горящие головешки за щекой. А что, если всё это так? Значит, тёмное и светлое не так уж далеки друг от друга. 

— Это если верить в реинкарнацию?

— Нет. Это если представить, что ночь и звёзды, так же как ночь и луна не просто так оказались вместе.

— Послушай, ведь то, что мы сейчас говорим, это свободомыслие. 

— Тогда все остальные религии, не считая Христианства, это свободомыслие. —

Сказал он, и зашуршал травой, тёмно-синей от ночи и мокрой от дождя. Хотя дождь ещё не пошёл.
Я встала со ступенек, и пошла за ним. Мы шли, не глядя друг на друга, а так, как ходят дети, когда они задумаются о чём-то. А мы задумались о красной луне, большой и половинчатой, и о жизни. И наверное, о самых важных вещах.

— О самых важных вещах, и всё? — Спросила я себя.

— Нет. Не всё. — Ответил он мне в мыслях.  — Ещё о том, что свет не так просто понять, как просто мы видим его. А темнота не только разрушает, не только скрывает что-то или называется «ночью». Она ещё может стать взлётной полосой. Когда-то не было ничего. И некому было думать. А потом неизвестно с чего появились мы. Ты, верящая в Бога, как не верит никто, потому что ты говоришь с ним на языке сердца. А мне ничего другого не остаётся, только смотреть на тебя и думать, что луна не просто так сегодня такая, а не другая. Какая ты, такая и луна. И если я не твоя половинка, значит я твоё отражение на воде.
…………………………….
Где-то живут слова, которые живут не ради того, чтобы их услышали. Они как самые редко цветущие цветы. Где-то живут тени на стене, чтобы однажды превратиться в руку дирижёра. Бог часто не такой, каким мы себе его представляем, и не такой, от которого мы отказываемся. Может, это часть нас, которая или есть в нас, или её нет. Лучшая часть.
…………………………….
Её звали Ия, Лада, Агата. Это могло быть любое имя. Её ребёнок был болен. Болен был не только её ребёнок. И не только на её глазах мир неожиданно обрушился всеми своими шпилями, окнами с витражами. Только чьи-то глаза это выдерживали, а чьи-то нет. Её дочку звали Дийка. Не Лия, не Лада, не Агата, а Дийка. Дийка была невозможно красивая. Красота со штампом «кукольное лицо». Медицинский термин, который хватал красоту трёхлетней девочки цепкими руками, не уничтожал — превращал её красоту в бессмыслицу, как бессмысленна кажется гроза, если дождь всё равно не пойдёт.
Дийка могла смотреть на мир только из положения лёжа. Смотрела на один потолок, потом на другой потолок. Мир, сведённый к виденью потолков, с неспособностью осознать этого, не казался малышке ни хорошим, ни жалким. Мир как будто воздух в её красивых глазах, совершенно прозрачный, как слеза или кристалл. Садиться девочка не могла. На всю жизнь спящая с открытыми глазами красавица.
Конечно, ещё в её жизни было небо. На своём уровне, как потолок для земли. Травка, деревья, с букашками, с птицами, не для неё. Небо, всегда одно. И всё то, что «над». Над домом, над миром, над человеком, над человеческим пониманием.
Дийка-дий-ка  —  дикий мёд – дикие пчёлы. Что-то ещё. Что-то, что останется, когда она уйдёт с земли. От неё. Песенка с других планет. Сверчок, поющий свою тишину за печкой равнодушия, чьей-то природной брезгливости, неотличимой от пугливости, хотя это пугливость и есть. Не все люди одинаковы. Пугливые люди никогда не узнают, кто она. Дийка, кто ты. Так и хотелось спросить. Зачем спрашивать у цветка, если он не ответит. Над цветком, над миром, над солнцем. Надо всем, о чём ей не надо думать. Для чего ты, Дийка. «Для ветра. — Читаю по её красивым глазам. — Для огня. Для тихой, аккуратной и хрупкой, как тонкий стебелёк, чьей-то надежды. Не для слаженного быта. Для того, кто увидит мою тишину, пусть во сне, и напишет на неё стихи, сам того не зная. Сложит из кубиков безмолвия космос оттенков и звуков. Услышит музыку, доносящуюся из дальнего леса самых уголков глаз…» Если эти слова не слёзы, я больше не знаю, что они такое. В её глазах Ангелы. Мы не видим их. Невидимы.