Чтобы шкаф не краснел Короткий рассказ

+
До того, как мне зайти к нему, я услышала обрывок, всего лишь клочок от разговора его с какой-то симпатичной женщиной.

— У меня четыре внука и внучка. Я принесла рассказ-то ради смеха. Ты же знаешь меня, я всегда была хохотушкой, ещё со школы.

— Никакого смеха не будет, не жди. — Грозно сказал Алекс. Его голос показался мне похожим на шаровую молнию.

— Ты пугаешь меня. — Меняясь в лице, сказала хохотушка.

—  Нет, детка, это ты пугаешь меня. Писать так гениально, и ещё чего-то бояться.

— …А, это вы. — Это он уже мне. — Ну, и. Где ваша тетрадка.
Он не задал вопрос, а так и сказал: где ваша тетрадка.

— Нашёл. А что вы нашли? Если бы вы нашли хотя бы моль. 

— Какую моль? — Я насторожилась.

— Хотя бы, скажем, утонувшую моль. Когда моль тонет, она плавает как парашютист. Крылышки у неё как парашюты. 

— Зачем?

— Потому что вы пишете не так, как писала Цветаева. А так, как если бы ради вас её перефразировать. Вы пишете, как не дышите.

— А это как? — Под дрожью век чувствовалась непролитая слеза. Тяжёлая, как чугунная батарея.

— А это… — Алекс помолчал. (Есть люди, которых нужно
убивать за молчание) — Усреднённая троечка. Вы же, если я не ошибаюсь, филолог. Филолог, который не может отличить осла от верблюда.

— Но я же пишу…

— Что вы пишете?

— О любви.

Алекс запрокинул вверх лицо.

— Тем более. При том, что кроме звукоряда, значения слова, приёмов, есть ещё жизнь слова. Что же вы его душите?

— Я?

— Душите-душите. Спросите, где? — Алекс поправил очки, уставив нос на строчки, как пистолетное дуло. — Да прямо в душевой кабине душите! Бездушно душите. В вас же нет ни малейшего чувства сострадания.

— К кому сострадания нет? — Я чуть сама не задохнулась.

— К слову. К вашему слову.

— А может, как давать жизнь словам, проходят на третьем курсе? Ведь я же ещё на втором.

Алекс сощурил глаз.

— Что проходят на третьем? Жизнь? Ты почитай, что ты пишешь.

Вот так он перешёл со мной на «ты». Как светофор на запретный свет.
Мысли путались. Я потянула на себя тетрадь. Строго в линейку, с полями для вражеских заметок. Без пружинки. Подчерк не выходит из берегов. Один Бог знает, чего мне это стоило.

— Здесь, например. — Алекс тыкнул пальцев в строчку.

…Что я пишу, пишу:

«Девушка рванула из душа. Она была вся в мыле, пока добежала до кофейни».

Я оценивающе посмотрела на то, что написала. Оценщик так не посмотрел бы на золотые часы.

— Что-то не так?

— Не так? — Он не стал ждать моей реплики. — Нет. Всё так.

— Тогда что не так? — Пыталась я вывести его на чистую воду.

— Всё не так.

Его руки перекрещивались, глаза точно искали в темноте света хоть одной звёзды.
Тихими, но неизбежными как волна, отхлынувшая от берега, шагами, я поплелась на выход. Выход. Раньше, ещё в моём детстве, табличка со словом «ВЫХОД» где только не висела. Разве что на кабине лифта её не догадывались повесить. Повесить бы такую же табличку у себя на груди. Крупным шрифтом. ВЫХОД. Поезд опоздал. Сослепу вместо двери кабинета открываю на себя дверь шкафа.

Алекс не поправил очки. Не изменился в лице. Ничего другого он не ожидал, как вдруг…

— Стойте! — Обратный бросок в сторону вымученного «вы».

Я застыла на месте.

— А ведь можете!  Вы ведь, очень возможно, гений. А, ну, откройте шкаф
ещё раз.

Я открыла шкаф ещё раз, как послушно действует слепота, повинуясь любым другим органам чувств.

— Очень хорошо. Что вы чувствуете?

— Шкаф.

— Шкаф, и всё?

— А что ещё?

— Идите! — Рявкнул он.

— Куда мне идти?

— В шкаф! В шкаф, в шкаф, милочка!

Я сделала шаг. Стою в шкафу.

Как вам там? — Спрашивает Алекс. — Вот вам и выход. Пишите вот так.

— Где? — Чуть живая, спрашиваю.

— А где бы вам хотелось?

— У вас в шкафу? — Брякнула, так брякнула.

— А где же ещё, если не в шкафу. — Изрёк он рассеянно. — Вот вам бумага, ручка. Сидите, сударыня, и пишите. Пока сто потов с вас вместе с книжной пылью не сойдёт.

— Откуда здесь книжная пыль? Это же не книжный шкаф.

— Это означает "усердие". — Алекс нахмурил брови. — Ни слова больше. Пишите.

— Как? — Спросила я с трясущимися руками и сердцем, подпрыгивающим за руками. Пиджак цвета закатного неба, нисколько не сочувствуя мне, качнулся на вешалке. Сверкающие пуговицы уставились на меня пустыми глазами.

— Как? Пишите так, чтобы шкаф за вас не краснел! —
Взглядывая в мои глаза, сказал Алекс, вручил мне ручной фонарик — подарочный брелок для ключей, и с чувством выполненного долга закрыл за мной дверь шкафа.