Депрессия всей моей жизни

Обычное "спасибо", без особых препараций, обессиленное "прости" с отчаяния инкрустацией.
Обсессии, манипуляции и психики поляризации, неказистые позиции.
Обжигаться ощущений протуберанцами, а память, сколько ни пытался, опьянением не затмевается.
И, по-моему, всё лишь мне кажется в корчующемся в танце посреди сырого карцера.

Стало ли мне легче? Ровно на вес пары еле выдавленных слёз с отблеском звёзд,
Совершенно не всерьёз.
Ими развезся, разорвался многократно сложенным листом,
На коем записаны тебе слова в момент неистовых истом.
В неосязаемости грёз ады неведомые снёс, но остался преданным, как пёс.

Я был на днях в вечерней Москвы огнях,
Себе на грех, по ней медля витал, как тля.
Расплывались искры искреннего января
Переливами, в глаз моих медовых янтарях.

Я тайком подсовывал свои стихи в твой почтовый ящик,
Тот жест столь призрачный, сколь настоящий.
И лист, сокровенное в себе таящий, так и сгнил в безответности меня манящей.
А я ведь снова прибреду к твоему окну, возможно, даже выпимшим, хоть тебя в нём больше не увижу.
Твой бывший дом стал Лимбом мне, я тем приблизился к всевышнему.

Четыре года, страшно подумать, честно, страшно,
И я вижу дьявола в детали каждой, но разве это важно?
Четыре года брожу по Чистилищу, всё тебя ищу над небесами, в пучине илища,
В пАрковых чащобах и сумеречных капищах, на моментов наших кладбищах.

Мне нет ничего пронзительнее в жизни, чем перед сном о тебе мысли,
Я после этого не шиз ли? Стану нормальным, умру если.
А иные ипостаси мне ненавистны, как пассии — резоны не бывают бескорыстными.
И я могу быть с ней только во сне,
Нет ничего яснее,
Но она меня выдворяет из него в тусклый рассвет.
В ледяном поту, в четыре ночи, пачку выкурю в припадке,
Но мне уже амброзия вся, что мёртвому припарка, совершенно незначительным придатком.
И мы играем в поддавки с уловками неловкими, в конце игры я окажусь в центре удавки, жертвой мышеловки.

Порабощение идеей вечного возвращения и самоуничижения взращение,
Одержимость достижения твоего прощения — всё тщетно.
Ты меня лишь страданием одаришь щедро.
Не прошу большего поощрения.
Мне не понять чевствования будущего несущественного без тебя,
И окутает объятиями меня лишь бездны тьма,
Средь бестиария, населённого тенями, брести бестией под стенаний арии.

Пишу историю, что давно закончена, как лезвие — пером заточенным,
Что небо, звёздами позолоченное, чернилами всё заволочено.
Пишу историю, что иссякла, насилком,
А вся вина на ком? На мне. А лучше б была ты.
Мне не хватает так твоей сокральной наготы.
Бесконечный эталон, терзающее лоно, но житие к небытию так склонно.

Нам стоило выделять минимум вечность для прощания на платформе,
Нервы нещадно горят шнуром Бикфорда
Иль огоньком бенгальским,
Каждый момент с тобою — райский.
И сколь не применял к себе реформы,
Всё остался тем же плаксой.

"Наша прогулка напрасной была" под пастелью небосвода, что трупно-сине-бела.
Пока рассвет пылал — я пил, я пал, но всё не тушится прежний запал.
В сорастворении неги творение, друг другу себя дарение в парении любовном,
В котором кавалером стал твоим я кровным.
Незванно заявляться к твоему порогу, нарочито и ненароком, значительно отвергая поруку рока.
Рука в руку, к щеке — щекой, и мир второстепенный мне на кой?
Кожей к коже, плотью к плоти, сплетаем языки,
Что в страсти истерзают нам рты, что тесаки.
 
Осенний закат нашего единства, лишь одна встреча — от нежности до убийства,
После — бесмысленные буйства, ужасающие бесчинства.
Значение моего к тебе влечения без капли преувеличения,
И сквозь нескончаемые мучения, тобою одержимость — первое учение.
Я умираю в твою честь, а смертей моих — не счесть,
Её дарую как никчёмную почесть, а тебе строк этих не суждено прочесть.

И я посмертно скован с тем "нашим" Подмосковьем,
Под маской оскалов таится сколь там
Значения не имеет, ведь каждый тебя лелеет и вонзается осколком,
Сыпется на раны солью, иссушая волю.
Вашим нежеланием со мной нежиться с меня сдирается кожица, сами собой сухожилия режутся
И фантасмогории кажутся.
Остаётся только вешаться.
Лезвием языка ласкай мой скальп, тогда отступит вся смертная тоска,
Хоть свою тушу изуверски истаскал о острия радушных скал.

Но в свойственной мне шизофренической манере, в невозможное я всё же верю,
Предотвратить катастрофическое намерен,
Но так напор атак панических непомерен.
Как запрещённое вещество — я тебя не отпустил,
В этом всё моё естество, и я не сверну с пути
Четыре года как завершённого и совершенного.
Прости, но брошусь в, губами точно твоими окольцованного, пучину жерла.
Мы — разделённо-единая жертва.

Мы стали друг другу мифами, некрологами,
И любви не скрывая, их скраиваю рифмами и одинокими монологами
В глухой ночи, сокровенного не заполучив.
Мы оба изменились, от нас мало что осталось,
Только крупица, малость, на неё и надеюсь.
Мне ни к чему такая данность,
Без тебя её не снести, не заполнить непомерную полость.

Из настольгических священодействий — в эпицентр бедствий агонических,
А с каждой пыткой, боль становится оргазмической.
О светозарная, святая, над тобой и эмпирей расплывался тая,
Границы размывая горизонта, края,
Ты целовала ласково, с тем вместе покарая.
Лямка ниспадающая с твоего плеча, как парящий сирени лепесток,
Ресницы трепещущие эдельвейсом, а в твоей игривости — тоски моей исток.
О, великолюбимая, воздаюсь к твоим лодыжкам,
По-настоящему, не понарошку, с неприемлимо пошлым излишком.
Громогласной разноголосицей моё славословие всё разносится,
Разума за околицы, за границу полюса, Эрнестом — по лесу.
После — горечь смеряется по моему лицу.

Депрессия всей моей жизни, любимая моя травма,
Исцеляющая язва, благородная отрава.
Любовь — это хворь, любовь — это хлор,
Положительное горе, благоденствующий мор.
Ты моя петля пристрастия, вожделенное несчастье,
Моя мечта — в извращенском всепричастии со своим мучителем обвенчаться.