Аптекарь

Часть 1. Пролог в Халате.
Стеклянный звон начало дня, не колокол, не птица.
В шкафах, где сумрак и покой, история хранится.
Не в пыльных свитках, не в стихах, не в золоте корон,
В колбах, ретортах, порошках, под гулкий бой времён.
Я здесь хранитель, страж, слуга не бог, не чародей.
Всего лишь старый аптекарь в обители людей,
Где боль на выцветших листах рецептов проступает,
ГДе последняя свеча надежды догорает.

Мой мир не грохот площадей, не блеск дворцовых зал.
Мой мир фарфоровый пестик и мёртвый кристалл,
Терпкий запах камфары, и горький дух полыни,
Тишина, где каждый час отмерен по латыни.
Aqua purificata здесь начало всех начал.
Misce. Da. Signa. я всю жизнь вот это изучал.
Смешай, отдай, обозначь, простое ремесло.
Но сколько судеб на весах оно перемололо!

Часть 2. Шкафы и их Обитатели.
Взгляни на полки, это мир, застывший в янтаре,
Вот опий, маковый дурман, уснувший на заре,
В сосуде тёмного стекла, под пробкой восковою.
Он лечит кашель и тоску, и платит головою.
Сосед его хинин, трофей из тропиков сырых,
Что вырывает из сетей лихорадок злых.
Он горек так, что сводит рот, но жизнь его горчей.
В нём память сотен кораблей и тысячи смертей.

Вот колба с йодом, фиолет, летучий, едкий пар.
Он обеззараживал ножи, когда хирург-бунтарь,
Забыв про бога и судьбу, кромсал живую плоть.
В нём вопль солдата, чей лоскут пытались приколоть
Обратно к телу, и ожог как росчерк бытия,
Где между «жить» и «умереть», лишь капелька моя.

А здесь дигиталис, наперстянки скромный яд.
Цветы, что лечат и казнят, в тени садов стоят.
Одна крупинка ровный пульс, спокойный, мерный стук.
Две обрывают сердца бег из ослабевших рук.
Я отвешиваю смерть и жизнь на чашечках весов,
Под скрип моих седых усов, под тиканье часов.

Вот цинковая мазь, ментол, белладонны экстракт.
В них детских ссадин тихий плач и старческих атак
Немые приступы,  крик роженицы ночной.
И шёпот астматика, хрипящего весной.
Всё здесь, от первого зубца до смертного одра.
Аптека жизни всей конспект, и смерти всей игра.

Часть 3. Рецепты и Лица.
Я помню руки, сотни рук тянулись в тишине
К окошку маленькому, к свету, ко мне.
Сухие, в старческих узлах, дрожащие от слёз.
Руки грубые, в мозолях от ветров и от гроз.
Тонкий палец в кружевах, что прятал тайный стыд,
Лекарство «от любви», о ком молва не говорит.
И детская ладошка, сжав истерзанный пятак
За сладкий корень от простуд, что лечит просто так.

Рецепт как исповедь врача, корявый, сжатый слог,
Диагноз приговор, что он смягчить как может смог.
«От кашля», «для сна», «от тоски», «от боли в голове».
Но я читаю между строк, в чернильной синеве,
«Спасите мужа, он угас...», «Не спит ночами дочь...»,
«О, если б мог я, господин, хоть чем-нибудь помочь...»
«Мой мальчик бредит, весь в огне...», «Мне нечем заплатить...»

Я не судья им, не пророк, мой долг соединить,
Порошки, капли и травы в единый, точный сплав.
Чтоб жизнь, хоть на мгновенье, смерть сумела одолеть,
Нарушив непреложный, злой, безжалостный устав.
И я готов за этот миг, гореть в любом огне.

Часть 4. Ночной Звонок.
Бывает, полночь бьёт в стекло дождём или пургой,
Резкий звон над дверью вдруг нарушит мой покой.
И тень метнётся за окном, и стукнетерпелив, горяч.
То значит, смерть пошла на штурм, и отступает врач.
То значит, все молитвы зря, и кончен весь запас,
Надежды, сил и тёплых слов в предутренний тот час.
И я последняя черта, последний бастион,
Иду, скрипя ступенями, под погребальный звон.

Впускаю ветер, мокрый снег и чей-то бледный лик,
В глазах безмолвная мольба, что больше, чем крик.
«Скорее... камфару... адреналин... он не...», и хрип, и стон.
Я спешу к своим шкафам, где сонмы спящих жён,
И матерей, и дочерей, и братьев, и отцов.
Хранятся в тишине стекла, не видя смертных снов.
Я отмеряю жизнь шприцем, где в капельке одной,
Бьётся отчаянный прибой с могильной тишиной.

Не знаю я, чем кончится та битва в темноте.
Вернётся ли ко мне гонец с рассветом по росе
Сказать «спасибо, он дышал», иль проклянет меня
За то, что чуда не свершил у гаснущего дня.
Моя работа дать лишь шанс, оружие подать.
А победит ли человек, не мне о том решать.

Часть 5. Эпилог в Пыли.
Пылинки пляшут на весах в полоске солнечной.
В них прах столетий, снов, дорог, историй скоротечных.
И я такая же пыльца, песчинка, старый атом,
Что жизнь свою смешал с ментолом, йодом, валерианой.
Меняются названья, власть, монеты и цари,
Но неизменны боль и страх от зари до зари.
И вечно будет нужен тот, кто в тишине ночной
Протянет склянку с тишиной иль с жизнью заказной.

Мой белый хат пожелтел, и руки уж не те.
Но взгляд по-прежнему остер, привычен к темноте.
Стеклянный звон конец пути, не колокол, не птица.
Придёт другой, и в этот шкаф моя судьба вместится.
Он вытрет пыль с моих колб, вдохнёт забытый дух,
И вновь услышит в тишине то, что не слышно вслух,
Как в каждом атоме лекарств, в крупинке порошка,
Застыла чья-то жизнь, любовь, надежда и тоска.
И это всё моя аптека, и это я...