Чудские страдания. часть шестая. та самая!

    Онисим толкнул дверь — тихо, без стука. В избе было сумрачно, пахло дымом и чем-то травяным, сушёным. Марьяна стояла у печи, спиной. Услышала — не обернулась. Только плечи дрогнули, и рука с ухватом замерла.

— Пришёл, — сказала она. Не вопрос — выдох.

— Пришёл, — ответил он. Голос сел.

       Она поставила ухват. Медленно. И повернулась.

     Онисим видел её много раз — на берегу, у колодца, в церкви. Но здесь, в полутьме, при одном свете лучины, она была другой. Волосы распущены, не заплетены. Рубаха простая, без пояса, ворот сполз на плечо. Глаза — серые, глубокие, с той самой искрой, что он помнил с детства.

    Она не сказала ни слова. Просто смотрела. Долго. Так, что у него заныло под рёбрами.

— Зачем пришёл? — спросила наконец. Тише, чем раньше.

Он шагнул. Ближе, чем позволяла честь. Ближе, чем было можно.

— Ты знаешь.

       Она не отступила. Стояла, глядя на него снизу вверх — он был на голову выше. Дыхание её участилось, грудь под рубахой поднималась чаще. Он видел, как бьётся жилка на шее — тонкая, синяя.

— Не надо, — прошептала она. Но не отступила.

— Надо, — сказал он. И коснулся её лица — ладонью, грубой, в мозолях. Она вздрогнула. Закрыла глаза. И прижалась щекой к его руке — как прижимаются к теплу после долгой стужи.

Он провёл пальцами по её щеке, по виску, по губам.  И он почувствовал, как дрожит её кожа под его пальцами.

— Марьянушка, — выдохнул он.

      Она открыла глаза. В них стояли слёзы — но не падали. И что-то ещё — голодное, тёмное, ждущее.

— Я так долго... — начала она. — Так долго ждала. Каждый день. Каждую ночь.

     Он обнял её. Крепко, до хруста. Она уткнулась лицом в его грудь, вдохнула — глубоко, судорожно, как будто хотела вобрать его всего. Руки её скользнули под его рубаху — горячие, сухие, жадные. Она гладила его спину, плечи, шею. Он застонал — тихо, не сдержавшись.

— Тише, — прошептала она. — Тише, милый.

     Он поднял её лицо. И поцеловал. Первый раз — по-настоящему. Не в щёку, не в висок. В губы. Солёно, горячо, глубоко. Она ответила — сразу, без колебаний. Прижалась всем телом, вжалась в него, как будто хотела прорасти сквозь.

      Он подхватил её на руки. Она была лёгкая — слишком лёгкая для женщины, которая тянула сеть и носила воду. Он понёс её к лавке. Она обвила его шею руками, целовала его лицо, глаза, брови. Шептала что-то — не слова, а звуки.


      Он положил её на лавку. Наклонился. Она стянула с него рубаху — рывком, нетерпеливо. И замерла, глядя на его тело: широкие плечи, шрамы от верёвок, тёмные волосы на груди. Провела ладонью — медленно, от горла до живота. Он закрыл глаза. Закусил губу.

— Холодный, — прошептала она. — Как вода зимняя.

— А ты — горячая, — ответил он. — Как печь.

      Она улыбнулась — впервые за долгое время. И потянула его на себя. Он опустился. Она обняла его. Тонкая рубаха задралась, открывая живот, бёдра, грудь. Он целовал её — шею, ключицы, грудь. Она выгибалась, стонала сквозь зубы, вцепившись в его плечи.

— Онисим... — выдохнула она. — Онисим...

     Он не отвечал. Не мог. Только целовал, гладил, прижимал. Всё, что было сдавлено годами — страх, тоска, нежность, голод, — вырвалось наружу. Он не думал ни о Дарье, ни о суде, ни о Боге. Только она. Только её кожа, её дыхание, её руки, её шёпот…

Такое чувство, переполнявшее их обоих, разлилось с такой силой по их телам, огромной волной накрыло обоих, понесло в глубину, покрывая пузырьками блаженства, наполняя души дикой истомой, которая не вмещалась в них, выплёскивалась наружу всё больше и больше!  Это было невероятно и непостижимо!

     А потом, когда всё кончилось, они лежали на узкой лавке, укрытые его тулупом. Она — на его груди, волосы рассыпаны, пальцы лениво водят по шраму на его плече. Он — гладит её спину, медленно, от шеи до поясницы.

— Я думала, что умру там, — сказала она тихо. — В его доме. Каждую ночь думала.

— Я бы пришёл, — сказал он. — Если бы знал.

— Знаю. — Она улыбнулась. — Ты всегда приходил. Помнишь, как ты мне пескарей ловил?

— Помню.

— А как ты мне венок плёл, а он развалился?

— Помню.

— А как мы на коряге сидели, и ты мне ничего не говорил, только смотрел?

— Я боялся, — признался он.

— Чего?

— Что ты засмеёшься.

Она подняла голову. Посмотрела на него — серьёзно, без улыбки.

— Я бы не засмеялась, Онисим. Я ждала, что ты скажешь. Каждый день ждала.

Он закрыл глаза. Где-то за окном шумел лес. Где-то в деревне лаяла собака. Где-то ждала его Дарья — с кашей, с детьми, с молчаливым укором. А он лежал здесь, в чужой избе, с чужой женой, и понимал: этот час — единственный, который по-настоящему его.

— Мне надо идти, — сказал он.

— Знаю. — Она не удержала.

Он встал. Оделся. У двери обернулся. Она сидела на лавке, закутавшись в тулуп, и смотрела на него — спокойно, без слёз. Только в глазах было то, что нельзя высказать словами.

— Я приду ещё, — сказал он.

— Приходи, — ответила она. — Я буду ждать.

Он вышел в холод. Лес стоял тёмный, молчаливый. Он шёл домой и чувствовал, как в груди что-то горит — то ли от счастья, то ли от стыда, то ли от того и другого вместе. Он знал: теперь он преступил черту. И назад дороги нет.