Холодное утро

Обыкновенное осеннее утро.
Лёгкий морозец покрыл ещё не до конца пожелтевшую траву инеем.

На обветшалой, но элегантной лавочке, сделанной явно на века, сидела её собственная копия в человеческом теле. Невысокая, чуть полноватая старуха с немного одутловатым лицом печально разглядывала окружение утреннего понедельника, пытаясь найти хоть что-то интересное.
Она будто пыталась начать новую жизнь через любое, даже самое малозначительное событие.
Тяжёлый выдох, будто проверка микрофона перед началом монолога:
— Как же холодно на улице. На той неделе гораздо лучше было.

С громким и басовитым скрипом, под короткую мелодию домофона, распахивается тяжёлая и обшарпанная металлическая дверь. Казалось бы, очередная мелочь — кто-то вышел из подъезда.
Но именно это старухе и было нужно. Любая мелочь, которая могла наполнить её утро жизнью.

И вот она выходит. Женщина лет сорока, с наспех заплетёнными волосами, нервозно теребящая красную кожаную сумочку, стоя на таких же красных туфлях с широкими каблуками и в полурасстёгнутой сиреневой ветровке. Она проходит мимо той самой старушечьей лавочки.
По её внешнему виду можно было сказать, будто бы она специально сделала из дорогих, но поношенных временем вещей пародию на статус и красоту в одном флаконе.

Старуха ехидно, но недостаточно громко, чтобы можно было отчётливо разобрать, произносит как бы напевая:
— Пригласите меня в ресторан, я надену всё лучшее сразу...

Оборачиваясь, женщина бегло и нервозно отвечает:
— Вы что-то сказали, Анна Матвеевна?

Старуха, немного вздрогнув от неожиданности, но сохраняя самоуверенное лицо, спокойно отвечает:
— Доброе утро, Танечка. Доброе утро!

Танечка, с немного злым и в то же время волнительным лицом, будто бы одновременно желающим выплеснуть ярость и попросить поддержки:
— Да не такое уж оно и доброе, Анна Матвеевна.

Анна Матвеевна с ехидством и интересом спрашивает:
— А что же не так? Неужели этот твой Михаил ушёл? Я слышала, как вы ругались почти полночи.

Танечка.
— А вот подслушивать некрасиво. Я вас очень уважаю, но со своими отношениями я сама как-нибудь разберусь. Не нужно сюда лезть.

Анна Матвеевна
— Так разве же я лезу? Я лишь уточнить хотела. Переживаю за тебя, девочка. Я ведь тебя вот такой крохотной помню.

Пытается показать руками рост маленькой девочки лет трёх или пяти. Вторая рука старухи немного нервозно начинает теребить деревянную ручку своей собственной трости.

Танечка.
— Да я понимаю. Просто устала я их искать. Никого достойного. Может быть, это я недостаточно хорошая?

Анна Матвеевна удивлённо-выразительно парирует:
— Чушь собачья! Тебе может и не восемнадцать лет, но выглядишь ты превосходно. Перевелись просто мужики у нас. Городок-то маленький. Все, кто с головой дружит, по мегаполисам разъехались. Вот здесь и остались только ребятишки да всякая свора алкоголиков и тунеядцев.
Ты главное не расстраивайся. Найдётся и твой мужчина. Не нервничай.
Поучающе и с надменно созданной мудростью поднимает фалангу указательного пальца вверх парируя:
Нервные клетки не восстанавливаются!

Татьяна, немного смущённо и виновато поправляя волосы, нервозно сунув руку в карман ветровки и теребя его содержимое, отвечает голосом, похожим на секретаря, которого перегрузили работой, но отказаться от неё или нахамить он не может:
— Спасибо за поддержку, но я не столько из-за этого переживаю, сколько за Юльку.

Анна Матвеевна, ещё более удивлённо, чуть наклонившись, опираясь на трость, произносит:
— Юльку? А с ней-то что не так?
Очень хорошая девочка. Опрятная, послушная. Ни разу не видела, чтобы она опаздывала куда-то или шныряла с какими-нибудь плохими компаниями поздним вечером.
А я, Танечка, часто в окна выглядываю и слышу ещё очень хорошо.

Татьяна, не сдерживая агрессию:
— Да разгильдяйка она и бездельница! Ноябрь уже, а она ещё на подготовительные к ЕГЭ так и не записалась.
Месяц на фортепиано не ходит. А я об этом только от преподавателя узнала.

Анна Матвеевна парирует:
— Постой, постой. Не пыли. Она ведь всегда была круглой отличницей. Зачем ей эта подготовка к ЕГЭ?
Я уверена, она и так сдаст все экзамены отлично.

— А если не сдаст? Ей золотую медаль нужно, а не просто хорошо закончить. Хорошо в нашем городе заканчивается тем же, что и плохое. И в Москву, в Москву нужно. Там сейчас все деньги.
Я хочу, чтобы она ни от кого не зависела. Чтобы молодость свою не профукала!

Анна Матвеевна, немного поучающим и даже строгим тоном, вставая с лавочки, отвечает:
— Дай ей бы хоть немного выдохнуть. Учебный год только начался, а ты уже её нагрузила, как на первом курсе университета. Может быть фортепиано это не не инструмент, вот она и прогуливает. Да и вообще: ребёнку нужно немного детства. Не отнимай у неё время.

Татьяна, прерывая речь старухи, выпаливает:
— Да разве я отнимаю?
Я её, дурочку, уму-разуму учу.
У неё всего-то два кружка и подготовка к ЕГЭ после школы.
Она к четырём часам дня уже освобождается. Это я с девяти до шести как заведённая.

Анна Матвеевна:
— Ладно, не лезу я. Тебе виднее. Я тут кстати давеча в магазине одного паренька приметила. Может быть, контакт у него разузнать для тебя?

Татьяна:
— А вот здесь не нужно. Я сама со своей личной жизнью разберусь. Я, может быть, по юности глупой и была, но уж теперь всё точно буду в порядке держать. И у дочери жизнь сложится. Так что другие ещё в рот заглядывать будут. Я то знаю, что для неё лучше.
Ладно. Побежала я, а то на работу опоздаю.

Стоило ей сделать пару шагов, как прямо перед ней на асфальт падают различные золотые медали и кубки. Сделай она на шаг больше — её бы, вероятно, зашибло.

Анна Матвеевна, пытаясь понять, что вообще происходит:
— Таня, ты чего кричишь? Что там такое происходит? Что-то с балкона упало?

Татьяна бегло отходит в сторону, чуть ли не подпрыгнув от страха и наблюдает на балконе собственной квартиры Картину:
Совсем юная, очень красивая девчушка с заплетёнными волосами, но почему-то в чёрном траурном платье, стоит на балконе, явно нервничает и, трясясь смотрит впереди себя стеклянными глазами.

Не до конца осознавая, что происходит, напористо и громко Татьяна кричит в сторону балкона, задирая голову вверх.
Она делает это так резко, что одна из заколок падает с её головы прямиком в удачно упавший на ножки золотой кубок.

— Юлька! Ты что творишь?
А ну быстро к себе в комнату!

На балконе никакой реакции.
Тоненькие, будто спичечные, ножки неуверенно, но решительно перешагивают металлическое заграждение. На ногах виден аккуратный педикюр, а ногти неумело накрашены чёрным лаком.
Татьяна с большим напором: А ну марш к себе в комнату я сказала! Я ведь сейчас поднимусь, получишь у меня по первое число за такие выкрутасы.

В этот момент дрожащая от страха, волнения и холода почти ещё детская фигурка выпрямляет руки, как марионетка, и делает финальный наклон.
Будто бы пешка, которую только что срубили и отбросили с шахматной доски.

Уже через мгновение на грубом потрескавшемся асфальте нависла человеческая тень. А после, через долю секунды, юное тело падает в паре метров от Татьяны.

Татьяна, подбежав к телу дочери, склонилась, разглядывая милые черты лица, всем телом передавая вибрацию, сопоставимую разве что с небольшим землетрясением.
Она будто бы робот ощупывает тело, чувствует кровь но все её движения как механические. Она ещё не осознала что произошло и кто перед ней.

Анна Матвеевна, громко вскрикнув, панически перебирает то криком, то стонами слова:
— Господи! Юлька... Скорую скорее!
Детонька, когда... Дак как же это?.. Помогите! Господи, зачем же...
Скорая!

Утренняя тишина быстро нарушается вначале орами старухи, а затем сопровождается бранными словами из окон соседних подъездов и домов.
Постепенно вокруг собирается небольшая толпа народу — тех, кто, вероятно, ещё не ушёл на работу или вовсе не работает в этот день.

Татьяна начинает вначале дрожащими руками трогать лицо своей дочери, постепенно приходя в панику и начиная осознавать, что произошло. Пытается привести дочь в чувство и вернуть сознание. Почти нелепо она ударяет её по щекам будто пытаясь разбудить.
На её ошарашенном лице сложно было перечислить эмоции: одновременно уставшая и измотанная, но будто бы током оживлённая, она тихо и шёпотом перебирала:
— Я же говорила: учись.
Зачем? Глупая...

Она даже не заметила, как длинная и тягучая лужа крови разливалась от треснутого черепа её дочери, будто измываясь, подчёркивая красные туфли и сумочку Татьяны.

Ещё через несколько минут атмосфера наполняется не только стонами и криками, но и громким воем бесчувственных сирен бригад скорой помощи и полиции.

На юном теле видны крупные синяки наспех замазанные тональным кремом. Будто бы он способен вернуть все назад.
Из под юбки виднелись ожоги от сигарет. Её губы посинели, но тело все ещё было тёплым.

В небе появляются едва-едва заметные мелкие хлопья снега.
Тончайшие ветки деревьев слегка покачиваются, а редкие ещё не опавшие жёлтые листья угрюмо машут, прощаясь с только что ушедшей юной девой, которая так и не достигла того самого счастья, ради которого так карпела Татьяна.

Едва стоило умолкнуть сиренам, как вновь восстановившаяся тишина нарушается громкоголосым, почти звериным рёвом, едва напоминающим женский голос.

Мимо пролетают каркающие вороны, как бы разглядывая театральную постановку и желая вкусить свежей плоти. Ситуация до серьезного простая, но такая эмоциональная, будто передаёт масштаб вселенской трагедии.
Утренняя полутьма постепенно озаряется желтизной чистейшего солнечного света, который как козёл отпущения, был вынужден задать положительную атмосферу как занавес для этой трагедии.
- ПРОСТИ МЕНЯ!
Почти оголённым нервом как овации повторял постепенно затихающий голос Татьяны.