Юнкера

В подворотнях имперских, разрушенных сотней ветров,
Обитают бесплотные тени седых юнкеров —
Эти юные души с октябрьским пеплом в кудрях,
У парадных стоят и по лестницам бродят впотьмах.

Я их вижу в заутренней дымке пустого дворца.
Я и сам из таких: из шинелей без литер, числа.
И без города в городе  /выпорхнул в ночь мотылёк/.
И качается мерно собора чугунный замок —

Петропавловский морок, улыбка княжны у дверей —
Одиночество выпито, словно церковный елей.
Уведи меня, Павел, туда — в беспросветную глушь,
Где качаются травы на месте голицынских стуж.

Этот дом — ледяной, эта пьеса стремится к нулю.
Тайный знак у Казанского метит на небе звезду.
И гуляют прохожие, смотрят на то, чего нет...
И бросают в фонтаны пригоршни фальшивых монет:

Серебро ускользнуло, и золото вышло в тираж.
Этот город прекрасен — и город, конечно, не ваш:
Юнкера у парадной глядят в золотое окно —
Не мелькнёт ли на лестнице белое с серым манто.

И дрожит в облаках, замерев на века, снегопад,
Чтобы только не падать в тот Летний израненный сад.
Петропавловский морок, улыбки убитых горгон...
И никто не узнает, что город давно разорён,

И закрыты все двери, и выпорхнул в ночь мотылёк —
На соборе, как маятник, старый истёртый замок.
И дрожат на волнах отражения  лиц и одежд.
Этот город — не берег, а дикий и строгий рубеж...

На границах имперских, разрушенных сотней ветров,
Обитают бесплотные тени седых юнкеров —
Эти юные души с октябрьским пеплом в кудрях,
И в глаза вам заглянут, и тронут ладони впотьмах.

Я и сам из таких...