Последний автобус

Он бежал как заклеймённый, пытаясь ловить момент, чтобы успеть на последний автобус. Казалось, он был готов свернуть горы, чтобы успеть.
Наконец успев, он встал, пустив корни, и у окна, испытывая волчий аппетит.

Шаря в карманах, он осознал, что денег осталось с гулькин нос.
И вот она — кондуктор. Он смотрел на неё как баран на новые ворота. Он думал: «Ну ничего, она ведь начинает с передней площадки. А нет, с конца начала, змея подколодная».
Весь его план накрылся медным тазом.

И вот, раздвигая толпу пышной фигурой, она направилась прямо к нему. Будто бы он какой-то козёл отпущения.
— Оплачиваем за проезд.

И здесь он решил идти ва-банк в надежде, что денег хватит.
Он достаёт банковскую карту, нервозно пытаясь коснуться дрожащими руками терминала.
Она, беря быка за рога, схватила его запястье и направила в правильное положение, не давая ему тянуть резину.
И вот ледяной голос произносит:
— Недостаточно средств.

Он пытается пудрить мозги различными отговорками. Переходя с виноватого и пугливого тона на почти хамский и циничный, и в конце концов на панически истеричный. Глядя на её железную волю и едва не упав от толчка остановившегося автобуса, он смотрит в кромешную тьму из-за открывшейся двери автобуса.

Снова ледяной голос читает теперь уже приговор:
— На выход. Нет денег — нет проезда.
Его голубой мечте о спасении только что перерезали глотку.
Но на этом кошмар не закончился.

Как только он вышел из автобуса, из дали он увидел знакомый силуэт преследователя-палача.
Кругом тишина и лесная глушь. Конечная остановка. Он успел проехать жалкие 300 метров.
Он бы рад закричать, да слушать было некому, и внутри него всё ещё трепетала надежда, что его не заметили.
Но тщетно. Его заметили. Масло в огонь подливал мерцающий жёлтый оттенок старого фонаря.

И вот, из последних сил, под стоны голодного желудка, он побежал прочь куда глядели глаза.
Пятки сверкали так, что его скорость явно превышала все нормы ГТО.

Вскоре глубокая усталость и сонливость взяли верх, держа его в ежовых рукавицах собственного тела. Чёрный плащ, из-за наброшенного капюшона которого виднелась волчья ухмылка.
Он стоял в оцепенении, не способный на побег от усталости, не способный на крик от страха и, как это ни безумно, не способный даже на мольбу от собственной гордости, ослепившей его сильнее, чем минуту назад фары проезжающего вдаль автобуса.

Жилистая рука достаёт из кармана пистолет и направляет прямо на него. Он улыбнулся, показывая средний палец в ответ как последний оплот мужественности и силы, которые он мог проявить.

Выстрел!
Гробовая тишина на несколько секунд была нарушена криками улетающих в стороны птиц.
Пуля попала под рёбра, но, вероятно, не задела важных органов.

Прямо перед вторым выстрелом фонарь моргнул с большой задержкой, от неожиданности рука палача дрогнула, и вторая пуля промахнулась мимо надкусанной жертвы.
Он снова направил пистолет, на этот раз целясь прямо в лоб.
Он зажмурился так сильно, как только мог. Ноги дрожали, а правая рука прикрывала окровавленную рану.

Осечка! Повторный — и снова осечка. Что-то заело в механизме старого и надёжного маузера.
И на старуху бывает проруха.
Палач прикусил язык и нервно отбросил пистолет в сторону.

Он, теперь окончательно принявший роль жертвы, не мог больше стоять на ногах и падает прямо на землю.
Лаковые туфли блестят, подчёркивая трагичность и величие момента.
На секунду он выдохнул от радости, что, быть может, палач покинет его и он ещё сможет выжить.

Но неожиданно он подходит ближе к нему, достаёт из кармана складной нож и без всяких прелюдий, не издавая ни единого звука, резко наклоняется и начинает беспорядочно ударять ножом прямо в его грудь.
Он быстро теряет сознание.

Палач вставляет нож в его грудь закрепив лезвием листок формата А4 с почти детским рисунком, на котором отчётливо была отражена пугающая картина которую он видимо и хотел повторить в реальности.
Фигура в чёрном плаще быстро исчезла за бесчисленным количеством тьмы.

Жертва лежала неподвижно, и свет тусклого фонаря парил над изуродованным телом, словно ангел, парящий над Голгофой. Зрелище кровавое, но одновременно удивительно аристократичное. Будто бы живая картина сошедшая с полотна, пока утро не выжжет всю красоту своим безжалостным светом правды.