Клоуны

Три клоуна бредут по мостовой,
Где каждый встречный — лишь немая тень.
Один уродлив телом и душой,
Другой несёт в себе слепую жесть,
А третий смотрит в самый ясный день
Сквозь смех, пустивший равнодушья месть.

У первого изъеден лик проказой,
И гной сочится из слепых глазниц.
Он пахнет болью, старостью и грязью —
Посмешище для сытых единиц.
Его душа под коркой волдырей
Хранит тоску отвергнутых детей.
Но стоит телу рухнуть без движенья,
Как мир вокруг теряет глубина:
В его распаде — наше отраженье,
Смертельной плоти горькая цена.

Второй не знает жалости и страха,
В его руках заточенный клинок.
Ему смешна кровавая рубаха,
И страшен вес его свинцовых ног.
Он хохотом встречает детский плач,
Для злой игры он сам себе палач.
Жестокость — это жажда острой грани,
Попытка силой разорвать покров,
Чтоб убедиться: за фасадом ткани
Не скрыто тайных ангельских миров.

А третий весел. Пёстро разодетый,
Он крутит сальто посреди толпы.
На все вопросы зная все ответы,
Он топчет в пыль надежды и мольбы.
Его улыбка шире полыньи,
В ней нет ни злобы, ни живой любви.
А равнодушье — высшее искусство:
Смотреть на казнь, отплясывая твист.
Оно страшней, чем откровенность чувства,
Ведь пустота не оставляет искр.

Философ спит, укрывшись в переплёте,
Ища средь строк начала всех начал.
Но жизнь идёт не в мыслях, а в работе
Трех паяцев, что старый мир венчал.
Мы ищем смысл, высокую мораль,
Гадая, кем написана скрижаль.

Три лика жизни смотрят с эшафота,
Сплетаясь в неразрывное звено:
У нас есть гнилостная суть порока,
Стальное право причинять пятно,
И главное — спасительная плеть
Способность просто мимо пролететь.

Вот весь триптих. Вот вся людская драма.
Мы состоим из этого дерьма:
Немного гнили, лезвия и хлама,
И шутовского вечного клейма.
Вся наша святость, вера и почёт —
Лишь чей-то выход, номер и расчёт.