Изощренная месть

Изощрённая месть
К этой теме я не хотела обращаться, слишком неожиданный и грязный конец. Я до сих пор не могу принять, что Зейнеп — красивая, умная, образованная женщина — ушла из жизни.

Мы переехали в Караганду, нам дали пятикомнатную квартиру в доме учёных. Это была для тех времён роскошная квартира. Мы были счастливы, рядом находился Ботанический сад, где по вечерам гуляли с семьёй. Я часто встречала немолодую пару, прогуливающуюся под ручку в нашем районе. На них нельзя было не обратить внимание: они никогда не торопились, были поглощены собой и каждый день гуляли. Позже я узнала, что они соседи, живущие, как и мы, в доме учёных, напротив, в трёхэтажных особняках.

Позже я познакомилась с ними на мероприятиях, где они отличались от толпы степенностью и высокой культурой. Может, для кого-то смешно, но бескультурье проявляется там, где человек дозволяет себе расслабиться. Муж — известный учёный, академик. Я так и не сблизилась с ней. Зейнеп была немногословной, чувствовалось благородство, на ней были драгоценности, но она не выглядела «ёлкой». Немолодую женщину сравнивали с лебедью, и поступь у неё была лебединая. Однажды на свадьбе мы сидели за одним столом, кто-то решил сказать колкости о сватах, она просто посмотрела на них, и разговоры перешли на литературу и художников. Я была уверена, что она — доктор или кандидат филологических наук, и сильно удивилась, узнав, что она заведующая гинекологическим отделением.

Я, многодетная мать, была занята семьей и детьми, но часто посещала концерты, любила музыку. Муж признавался, что любит меня красиво одетую, и мне приходилось подбирать гардероб, чтобы нравиться супругу. Зейнеп сделала мне комплимент, сказав, что удивлена, будто я многодетная мама. После этого она подчёркивала своё восхищение и делала комплименты, что я ухоженная женщина.

Зейнеп всегда ходила под ручку с мужем, она была чуть выше него, но держалась скромно, и вскоре я перестала замечать эту разницу в росте. Она несла своё тело величественно, как королева. В то время ходили разговоры, что у неё есть домработница — религиозная немка; она верила ей и спокойно оставляла квартиру во время отпуска.

Сын был видный: высокий, с копной сине-чёрных волос, стройный, знал языки, но уезжать и оставлять родителей не стал. Он был перспективным учёным. Позже я узнала, что мужа не стало — он скоропостижно скончался. Зейнеп вышла на пенсию, перестала появляться на людях. Бывшие соседи рассказывали, что она держится, такая же величавая, только чуть постарела, и теперь сын сопровождает мать, берёт её под ручку. Данияр долго не женился, ходили разговоры, что мать подбирает ему подходящую невесту. Это тоже подчёркивало, что воспитали его правильно, и, скорее всего, молодой человек просто сам не встретил свою любовь.

Скоро облетела новость: Данияр жених, мать одобрила невесту, сыграли той на триста человек, и молодые остались жить с матерью. У меня была знакомая Айман — близкая их родственница. Она любила тетю Зейнеп, гордилась ею и была вхожа в семью.

Мы переехали в Астану и часто слышали о смерти бывших приятельниц, коллегах, знакомых. Я редко бывала в Караганде и забыла имена многих. Однажды меня увидела Айман. Она искренне радовалась встрече, пригласила домой, но я, как всегда, спешила. И тут я вспомнила о Зейнеп, хотела услышать новости, сколько у неё родилось внуков.

Айман говорит:
— Вы что, не знаете? Тетя Зейнеп умерла три года назад.

Я призналась, что любовалась ею, помню, как её называли лебедью и как она вела себя. Айман усмехнулась:
— Перед смертью она выглядела как воробышек, тетя Дария. Вы не поверите, какую ужасную жизнь она прожила после мужа.

Я расстроилась. Мы обменялись телефонами, я пригласила её в Астану, если будет проездом. Айман появилась через полгода. Ночевать не осталась и призналась:
— Когда Зейнеп умерла, сноха её вещи чуть ли не выбрасывала. Я не могла поверить, как она её ненавидела. Я успела прихватить её тетради с рецептами и нашла одну интересную вещь. Это было вроде дневника. Когда я прочитала, была в шоке: какую страшную жизнь она прожила со снохой! Страницы были беспорядочно вырваны… Это оказалось страшной исповедью, дневник она писала урывками. Мне досталось немного страниц.

«Никогда не думала, что старость — такое страшное состояние, что порой лучше умереть», — записано там.

Через какое-то время — опять запись:
«Я так любила сына, была уверена, как и с мужем, что у нас будет спокойная, достойная старость. Сначала я даже радовалась, с каким уважением и любовью новая жена относилась к Данияру, как он был счастлив, и я искренне радовалась за него.

Но эта печальная новость пронзила меня тогда, как тысячами игл, потому что всё началось исподволь. Она с презрением отвергла приготовленную мной еду. Позже стала обвинять, что я якобы плохо молю посуду. Они сидели в зале в обнимку, а когда я проходила мимо, сын с раздражением и недовольством бросал: "Мама, вы что, молодыми не были?"

Он всё реже разговаривал со мной, перестал заходить по утрам здороваться. Уходя на работу, он целовал жену, а возвращаясь, с порога бежал к ней и участливо спрашивал, как её дела, полностью вычеркнув меня из своей жизни.

Гаухар, сноха, никогда не ругалась со мной в открытую. Однажды, когда я стала высказывать, что она плохая хозяйка, она пригрозила мне: "Вы пожалеете, я докажу, что лучше Вас". Я представить не могла, на сколько она мерзкая женщина.

А когда его назначили деканом, она стала называть его с показным почтением — «Мырза», подчёркивая его новый статус. Она не любила, когда я заходила в собственную кухню. "Мама, вы неправильно кормите Данияра", — заявляла она. Сын глупо улыбался: "Мама, она права, у меня стал появляться животик, попробую есть её еду". А когда сноха сделала мне дикое замечание: «Называйте Данияра по отчеству — Данияр Алтынбекович», я думала, что сын рассмеется, отмахнется. Но он посмотрел серьезно и заявил: «Айман права. У нас бывают гости!» Только вот когда приходили гости, я уже не имела права даже выйти к ним...

Когда Данияр приходил с работы, она звала меня на кухню. Сначала стала говорить, что я плохо вижу и в еде бывают волоски животных. После стала заявлять: "Зачем руками моете посуду? Пусть занимается посудомоечная машина". А я любила мыть посуду руками. Данияр заступался за жену: "Мама, радуйся, сноха не даёт тебе убираться, отдыхай!"

Я старалась показать, что хозяйка квартиры — я. Она заявила: "А вдруг что-то случится с вами, Данияру придётся бегать оформлять. Переоформите на него, чтобы не платить большой налог". С большим нежеланием я переписала квартиру.

Я не имела возможности сидеть в зале: они сидели обнявшись, и мне приходилось уходить. Постепенно меня оттесняли из собственного дома. Сын громко вздыхал: "Мама, успокойся". Я никогда громко не говорила и не ругалась. Она завладела моим сыном. Зал был проходной, мне было стыдно мельтешить, и я всё меньше выходила. Кушала отдельно, оказалась в полной изоляции. Сын боялся её, он не замечал или не хотел видеть, что я не хозяйка в собственной квартире. Я оправдывала его, не хотела, чтобы он страдал.

Сын перестал приходить в мою комнату по утрам здороваться. Меня тактично вытесняли из семьи. Всё чаще в гости приходили её мать и близкие. Они громко смеялись и делали вид, что меня не существует.

Однажды я посмотрела на себя в зеркало и ужаснулась: я постарела, кожа на лице отвисла, я перестала краситься. Как-то услышала разговор снохи и сына: она выговаривала ему, что ей стыдно за меня, что я выгляжу как обрюзгшая Баба-Яга.

Когда друг сына пригласил нас в гости, она отказалась идти. Этот мальчик часто бывал у нас дома, я подкармливала его, дарила подарки — отца у него давно не было. Олжас категоричным тоном заявил: "Без тёти Зейнеп не приходите". Это был мой последний выход в люди.

Я стала искать причину: почему она и её родственники так ненавидят меня? И была убита ответом. Оказалось, её мать была моей пациенткой. Она попросила мне помочь написать отказную от ребёнка. Я не согласилась. Зная, что родители девочки — известные в Караганде люди, я во время интервью подчеркнула, что известные люди отказываются от ребёнка, а это грех и подло. Был скандал, и ребёнка они забрали. В детстве он переболел и оглох, и они всю жизнь ненавидели меня за это, отомстив через дочь.

Данияр купил мне путёвку в ОАЭ. Впервые я уехала одна, без мужа и сына. Отдых длился двадцать дней, но меня непреодолимо тянуло домой, сердце чувствовало тревогу. Когда я вернулась с подарками, меня ждал сюрприз: нашу спальню они забрали себе, а вместо моей кровати купили громоздкий турецкий диван.

Данияр встретил меня с цветами, но лицо у него было виноватым. К этому времени она закатила истерику, что я якобы ненавижу еду, приготовленную ею, и они решили, что я могу питаться отдельно. Сын сказал: "Так будет лучше для всех!"

Айман к издевательствам отношения не имела — её саму просто не пускали к Зейнеп, отрезали от дома. Позже она призналась, что успела забрать дорогие югославские костюмы тёти, потому что Гаухар намеревалась их просто раскромсать.

Порой высокая порядочность — это то, что жестоко мешает человеку вовремя дать отпор тем, кто не умеет жить по совести. Эта беспощадная бытовая травля просто обезличила Зейнеп, методично, день за днем разрушая её душу. Вспоминается, как в давние времена пленных с высоким статусом обрекали на изощренную казнь: оставляли в одиночестве, связывали руки, и сверху на голову непрерывно капала вода, пока человек не сходил с ума. Точно такой же пыткой, медленным и расчетливым убийством стала эта травля для пожилой свекрови.

Гаухар большими садовыми ножницами грубо, неровно срезала Зейнеп волосы. После этого она перестала выходить из комнаты, дожидаясь, пока они хоть немного отрастут. Наступила зима, и она просидела её в полном одиночестве, ни с кем не общаясь. Она никому не жаловалась, потому что ей было смертельно стыдно за сына, и она без конца ругала себя и покойного мужа за то, что они неправильно его воспитали.

Я виновата в том, что неправильно воспитала сына, он оказался слабаком. Он участвовал в травле собственной матери. Когда я рассказала ему, что её родители знают меня по тому прошлому скандалу, он бросил: «Ты неправа была, мама! Ты виновата, что ребёнок, которого они забрали, стал инвалидом — он заболел, получил осложнение на уши и стал глухим».

Какая редкая, страшная подлость зрела в этой семье годами! Мать давным-давно забыла ту девочку, от которой отказались, а в памяти чужой семьи эта боль жила, выжидая часа. И месть, которую они продемонстрировали, оказалась чудовищно жестокой. Посмотреть на то, как гордая, царственная лебедь на склоне лет превратилась в забитого, никому не нужного воробышка — это зрелище разрывает сердце. Пусть эта трагедия станет показательным примером для тех сыновей, которых слепо называют подкаблучниками, и пусть горькая судьба матери прозвучит суровым, беспощадным укором для