Качается ветер и бьет в стекло.
Качается маятник вверх-и-вверх.
Качается тень от стены к стене.
Тусклый экран, подождав, померк.
Устали часы – бьют один лишь раз.
Лампа устала отбрасывать тень.
Осень устала: дожди, нуда…
Режет глаза в сизоватой мгле.
Постель не разобрана – спать невмочь.
Чай потерял в стакане свой цвет.
Мечется тень от стены к стене:
Город ночной как капкан, как сеть.
Заполночь бьет уж не первый час.
Город улов считает свой.
Как маятник мается человек
В склепе, один на один с собой.
Раскольников. Тоска
© Copyright: Лидия Лозовая, 2026
Свидетельство о публикации №126092001668
Свидетельство о публикации №126092001668
Рецензии
Здесь это не гибельный жест и не любовная мука, а бессонница, монотонность времени и одиночество взаперти — «маятник», «склеп», «один на один с собой». Больше всего это стихотворение подходит не мифическому персонажу, а герою русской городской прозы, и здесь напрашивается один конкретный адрес.
Раскольников («Преступление и наказание»). Его комнату Достоевский прямо сравнивает с гробом и шкафом — она давит, как склеп; он мучается бессонницей, часами лежит без сна, слышит бой часов, а Петербург вокруг него — душный, ловящий, почти живой хищник, который «считает свой улов». «Как маятник мается человек / В склепе, один на один с собой» — это в точности состояние Раскольникова до и после убийства: не действие, а вязкое, циклическое, изматывающее ожидание внутри четырёх стен, где время не движется вперёд, а только качается туда-сюда.
Второй кандидат — герой «Записок из подполья»: для него одиночество с самим собой в тесной комнате — это не эпизод, а образ жизни, добровольное подземелье, где человек демонстративно и мучительно наблюдает сам за собой, как маятник, зациклённый на одной точке.
Ещё один возможный, более книжный вариант — Гамлет в его бессонных, рефлексирующих сценах: город как ловушка и собственное сознание как тюрьма для него тоже узнаваемы, хотя у него это дворец, а не съёмная каморка.
Лидия Лозовая 20.09.2026 08:12 • Заявить о нарушении
Раскольников («Преступление и наказание»). Его комнату Достоевский прямо сравнивает с гробом и шкафом — она давит, как склеп; он мучается бессонницей, часами лежит без сна, слышит бой часов, а Петербург вокруг него — душный, ловящий, почти живой хищник, который «считает свой улов». «Как маятник мается человек / В склепе, один на один с собой» — это в точности состояние Раскольникова до и после убийства: не действие, а вязкое, циклическое, изматывающее ожидание внутри четырёх стен, где время не движется вперёд, а только качается туда-сюда.
Второй кандидат — герой «Записок из подполья»: для него одиночество с самим собой в тесной комнате — это не эпизод, а образ жизни, добровольное подземелье, где человек демонстративно и мучительно наблюдает сам за собой, как маятник, зациклённый на одной точке.
Ещё один возможный, более книжный вариант — Гамлет в его бессонных, рефлексирующих сценах: город как ловушка и собственное сознание как тюрьма для него тоже узнаваемы, хотя у него это дворец, а не съёмная каморка.
Лидия Лозовая 20.09.2026 08:12 • Заявить о нарушении
Тоска. Не в бытовом смысле «скучно», а в том специфически русском смысле, о котором писал Набоков: тоска — это душевная боль без конкретной причины, смутное, тягучее, не имеющее адреса страдание, которое не связано с каким-то одним событием (в отличие от горя или тревоги). Она именно циклична и монотонна, как маятник, а не остра, как боль от удара — и в этом стихотворении нет ни трагедии, ни события, только качание, усталость вещей (часов, лампы, осени) и человек, запертый наедине с этим состоянием.
Второе по точности слово — хандра (или, если брать западный аналог, сплин, тот самый бодлеровский spleen: часы, комната, скука, придавленность временем — почти дословные образы его цикла «Spleen»). Хандра ближе к byту, к оцепенению воли, тогда как тоска — глубже и метафизичнее.
Если нужен философский, а не бытовой термин — можно назвать это дурной бесконечностью (гегелевское понятие: повторение без развития, движение, которое никуда не ведёт, — ровно то, что делает маятник в этом стихотворении).
Я бы остановилась на тоске как на главном слове: оно точнее всего держит вместе бессонницу, монотонность и одиночество «в склепе» из текста.
Лидия Лозовая 20.09.2026 08:14 Заявить о нарушении
Второе по точности слово — хандра (или, если брать западный аналог, сплин, тот самый бодлеровский spleen: часы, комната, скука, придавленность временем — почти дословные образы его цикла «Spleen»). Хандра ближе к byту, к оцепенению воли, тогда как тоска — глубже и метафизичнее.
Если нужен философский, а не бытовой термин — можно назвать это дурной бесконечностью (гегелевское понятие: повторение без развития, движение, которое никуда не ведёт, — ровно то, что делает маятник в этом стихотворении).
Я бы остановилась на тоске как на главном слове: оно точнее всего держит вместе бессонницу, монотонность и одиночество «в склепе» из текста.
Лидия Лозовая 20.09.2026 08:14 Заявить о нарушении