Глава 1

Что жизнь? Театр, игра страстей, бряцанье шпаг на перекрестках,
Миганье ламп, игра теней, игра огней на тусклых блестках.

Ходасевич

Соотношение формы и содержания в художественном произведении трудное! Нельзя рассматривать художественную форму только как оболочку, уподоблять соотношению сосуда и его содержимого сока, стакана и вина! Сосуд может существовать сам по себе без всякого содержимого, посмотрите: сколько вокруг нас с вами зомби, промытых и пустоголовых, в головах пустые вселенные. Отсюда и весь обычный нигилизм общества, давайте ограбим банк, кармы нет, если не поймают, ничего за это не будет. К тому же, если отнять у мысли ту форму выражения, в которую она облекается, может получится совсем иное, попробуйте одну и ту же идею, в варианте нашего романа воровскую воплотить в газетную статью, реп, театральную драму или кинематограф, получатся произведения существенно друг от друга отличающиеся. В Литинституте нас учили писать так, чтобы в наших стихах пиво пили из кружек, а не из рюмок, а мозельвейнское из цветных стеклянных бокалов в свете желательности выбора для определенного и логически завершенного содержания строгой формы. Учили:

— В стихах учить нельзя! Они лирика. — Тогда все станет мучительно-лунным. Послушайте песни Наговицына или Владимира Семеновича, можно, другие учили, единство в том, чтобы произведение было хорошо написано, почитайте Стивена Кинга или Льва Толстого, в текстах стилистический кошмар полненький. Учили писать типично: чтобы сразу доходило. Читайте российский уголовный кодекс: распишитесь, ознакомлены с условиями содержания, другие инструкции тоже можно. На самом деле разграничить форму и содержание невозможно, как Сансару и Нирвану, две стороны одной руки. Северный и южный полюса, два крыла степного орла, между которыми остальные взаимозависимые и взаимообусловленные элементы композиции и художественные средства-прибамбасы воплощения замысла поэта, поток сознания, тропы и метафоры с гиперболами, стили. Стилистика же является связующим звеном между языкознанием, тов. Иосиф Сталин, великий Коба любил абстракции, основал ГУЛАГ, построим и населим, и литературоведением, например, Белинский, такие любили смысл, а кто резолюцию писать будет, бухие матросы. Что такое стиль? Совокупность художественных средств. Своеобразия языковых выражений. Да. Тогда враньё Старика, вы поняли, кто Старик, должно перестать быть словесной игрой и оставлять материальные следы: после каждой его лжи кто-то меняет решение, исчезает человек, появляется настоящий документ, срывается встреча, деньги оказываются не там, где должны быть. Тогда читатель может постепенно доказать: старик врёт не потому, что любит загадочность, а потому что его ложь управляет событиями, один непрерывный диалоговый поток, где паузы ощущаются внутри него, но каждая реплика не превращается в отдельный абзац.

… — Ты понимаешь, зачем я тебя позвал? — Нет! — Им я сказал, что ты понимаешь. — Кому? — Тем, кто спросил. — А кто спрашивал? — Вчера трое. Сегодня двое. — А третий? — Уехал. — Куда? — В морг. — Ты врёшь? — Сейчас нет. — Значит, ты действительно умер? — Действительно. Но не я. — Как это — не я? — Я сказал им, что умер ты. — А я сижу тут перед тобой? Недавно освободился. — Поэтому они сейчас ищут тебя в другом месте. — Где? — На вокзалах. — Я туда не собирался. — Теперь собираешься. — Кто решил? — Они. — Почему? — Потому что я им сказал, что ты туда поедешь. — А зачем? — Чтобы проверить, следят ли за тобой. — И если следят? — Тогда они увидят Человека, которого я туда отправил. — Кого? — Неважно. — Для меня важно. — Уже нет. — Сильвестр достал из кармана сложенный лист бумаги и положил его на стол. — Что это? — Копия расписки! — Здесь моя фамилия. — Да. — И моя подпись. — Да. — Я этого не подписывал. — Знаю. — Откуда? — Потому что оригинал у меня. — А кому ты отдал копию? — Им. — Зачем? — Чтобы они поверили, что ты продал их. — Кому? — Другим. — Каким другим? — Тем, кому я сказал, что они продали тебя. — Ты понимаешь, что ты наделал? — Очень хорошо. — Из-за этой бумаги меня могут убить. — Уже могут. — А тебя? — Меня тоже. — Тогда зачем? — Потому что вчера один из них пришёл ко мне и спросил, правда ли ты работаешь на их конкурентов. — И что ты сказал? — Что правда. — Я работаю сторожем. А сегодня? — Сегодня я сказал конкурентам, что ты работаешь на них. — И они поверили? — Один поверил. — А второй? — Второй пришёл ко мне с пистолетом. — И? — Теперь у него нет пистолета. — Где он? — Там же, где третий. — Ты их убил? — Нет. — Тогда кто? — Ты! — Я даже не видел их. — Я знаю. — Значит, ты опять врёшь. — Нет. Я сказал им, что ты их убьёшь. Они испугались друг друга и начали выяснять, кто кого предал. — И? — Один из них действительно выстрелил. — В кого? — В того, кто пришёл ко мне вчера. — Он умер? — Нет. — Тогда где он? — Сейчас едет. Тебе пора. — Зачем ты меня сюда посадил? За этот стол? — Чтобы он увидел тебя. — И что тогда? — Тогда он поймёт, что я ему соврал. — А потом? — Потом он убьёт меня. — А если я его убью? — Тогда моя ложь останется правдой. — Ты специально это устроил? — Конечно. — Значит, тебе нужны трупы? — Нет. Мне нужны очевидцы. — Чего? — Моей правоты. — Какой правоты? — Что ты нам должен. — Я вам ничего не должен. — Знаю. — Тогда зачем расписка? — Для них. — А для меня? — Для тебя есть другая.— Сергей Тимофеев положил на стол второй лист. — Здесь написано, что они должны тебе мою жизнь. — Верно. — И что ты собираешься с ней делать? — Продать им. — За сколько? — Уже продал. — Кому? — Тебе. — Мне? — Да. Я сказал тебе, что они хотят тебя убить. — А если не хотят? — Теперь хотят. — Почему? — Потому что я показал им эту расписку. — И что они подумали? — Что ты заплатил мне за их смерть. — В коридоре послышались шаги, Артем. — Сколько их? — Один. — А ты сказал, что трое. — Трое были. — А теперь один? — Нет. Теперь один знает правду. — Кто? — Никто. — Сильвестр поднялся и открыл дверь. — Почему ты улыбаешься? — Потому что через минут десять он войдёт и убьёт тебя. — А тебя? — Меня нет. — Почему? — Потому что я уже сказал ему, что ты будешь держать пистолет. — Он вооружён? — Да. — Ты врёшь. — Теперь уже поздно. Видишь? Ты начал мне верить. — Артем за дверью достал оружие, Сильвестр спокойно отошёл к стене. — Ты ведь понимаешь теперь? — Что? — Я никому не вру одинаково. Поэтому каждый из них считает, что я на его стороне. — И только тогда Дэйв понял главное, Сергей не пытался узнать, кто из них предатель. Он весь день создавал такие условия, при которых предателем неизбежно становился тот, кому кто-то говорил правду. Он был прав, как тот старый лагерный фельдшер (и священник), который говорил:

— …страну можно поделить не на области, а на культы, в каждом городе России живёт свой, тихий, никем не учреждённый, но исправно действующий Культ забытых Имён, поклоняющийся не святым, а святым бандитам, которых давно нет или нету на свободе, как читинского Олега Иконы, но чьи дела до сих пор пахнут порохом и кровью сквозь толщи лет, некоторые исчезали, как рязанские «Слоны», как воры в заброшенных селеньях Армении и Грузии, где дома упираются крышами в небо, точно просят у него что-то невозможное, поехали на рыбалку и пропали, как знаменитые аферисты одесского разлива, чьи Имена и сейчас произносят с придыханием на привокзальных рынках, даже женские.

— Сонька… Золотая Ручка, — на царской каторге она была весьма далеко от Украины на Камчатке. Служители такого культа не носят ряс, они носят треники и кроссовки, спортивные костюмы, перстни, браслеты, кепки и золотые цепи, в кармане пачка сигарет «Данхилл», ритуал у них один, АУЕ, арестантский уклад един, к нему наладиться, подражание мёртвым авторитетам в каждом жесте, в каждой интонации, будто все живые давно перестали быть интересны сами по себе и годятся только на роль реквизита в спектакле, который идёт без антракта уже лет двести.

Каждый вызов такого духа оставляет след тяжелее прежнего, с каждой новой жертвой вызывающий теряет часть своей лёгкости, повторяйте про себя великую мантру «жизнь ВорАм» (отдать свою жизнь), и вы заметите, как изменитесь, как переоценка ценностей достигнет a pout of no return, станет необратимой. В таких городах есть места, где мрак сгущается плотнее прочего, где время идёт вспять и вбок одновременно, их называют неблагополучные районы, точнее было бы сказать, сильные воронки. Мертвые или исчезнувшие из публичного пространства бандиты пользуются этим слепком реальности для собственных нужд, укрощая врагов, насылая морок на предавших, потому что тайное знание воров передаётся не по накладной, а через совместно пролитую кровь, которой вяжутся, за каждую сделку с такой сущностью кто-то платит исчезновением навсегда без всякой надежды.

Середина девяностых была временем, когда механика сдвига стала массовой, серия смертей в криминальном мире породила целую службу поминовения, люберецкие пацаны ночь за ночью исправно приходили на кладбища, наливали в стакан холодной водки, ставили на могилу, курили сигарету у неё, как индийское благовоние, звали предков. Души, вызванные так, теряли своё место, становились потерянными, невозвратными, приходили, благословляли накачанных и жестоких медиумов, слонялись по городским переулкам, таща за собой случайных прохожих, оказавшихся не в то время не в том месте к себе в свое мрачное бардо. Кровь всегда служила даром темным сущностям, так поднялся когда-то и сам Сильвестр, не проводивший, по слухам, ни единого дня без положенного жертвоприношения ушедшим старшим братьям, обнуления кого-то из составленного списка, составляли вместе, но до поры до времени, стоит криминальному лидеру продать свою душу дьяволу, согласиться на сделку, как дух погибших жертв становится частью его самого, подстраивая события так, чтобы никто из преступного мира не ускользнул от его расплаты. Бесплатных пирожных не бывает, за всё надо платить, даже за тех, кого лично не заказывали, Сергей Тимофеев продал душу просто, написал дьяволу письмо, завернул в него камень и бросил в реку Яузу в нужном месте, где, не скажем. Через день ровно в полночь все свершилось, так же потом поступит и Витоха, гораздо более уважаемый Дворами в Орехово, и другие, но не Шерстобитов, Алексей душу не продавал, не дождетесь, и Шах, снайпера душу никому.

Джип простоял во дворе три дня, Дэйв выходил к нему по утрам, курил рядом, трогал капот, тёплый ли, будто проверял, живая его новая любовь или нет, но за руль так и не сел, соседи по «бараку» — теперь по коммуналке — думали, чудит каторжник, машина не чихает, не растаможил, где ее докУмент, ключи держал на кармане, братский подгон от того, кто выше по масти, никогда не бывает «просто», подарок это «всегда», вопрос в том, кого найдут потом через месяц, через год, когда братва сама заведёт разговор с кем надо, в ней убитым. Второе, в машине можно спрятать не только «дуру» под капотом или глушак, маяк размером с большое яблоко, техника до того дошла, жучок в замок зажигания, и будет он там сидеть тихо вклеен, пока ты катаешься по своим делам, привозя за собой того, кто тебя так же тихо слушает, к нужному порогу, а ты и не узнаешь, а потом вас прихлопнут, как клопа за пазухой хотя бы у Господа Бога, жучок молчит, пока молчать выгодно, а как понадобится, тут же заговорит! Старая история.

Дэйв про технику такую знал мало, слышал краем уха от молодых, кто присел позже, но чуйка у него была: старая, звериная, не техническая, а гуманитарная, говорила, не строй дом на подаренной земле, потому что земля эта не твоя, гость, а хозяин придёт когда захочет и спросит с тебя за квартиру, вот и решил, машину эту пока не трогать, пусть стоит, обкатается сама, воздухом подышит, а как понадобится, тогда и разберёмся, кто в ней рулил Движением до Артема, — чеченцы? по тюнингу похоже… — ключи от джипа он в конце концов отдал своему кенту, велел погонять по автобазе для проверки, загнать на яму, если что, до Москвы решил пилить так, как ездил все двадцать лет до, и как ездят тысячи таких бедняков, как он, электричкой, в толпе, среди чужих локтей и сумок, потому что в толпе тебя не видно, потому что за тобой в переполненном вагоне маяк не прицепишь, особо не различишь, кто есть кто, а на дорогое в стекло джипа с блатными номерами 777 ОР всякий взглянет дважды, знакомый ли, патруль ли, гаишник, и запомнит, а Дэйв рисоваться пока не хотел никому кроме тех, кому сам решит запомниться.

На перроне отходящих в Москву регулярных электричек гудели разные голоса, смешиваясь с рёвом состава, уходящего в бездну утреннего тумана, и дядя Дэйв, всё ещё впитывающий свежий воздух свободы так жадно, будто боялся, что его снова отберут, шагал по убитой платформе к поезду. В ушах звенело от количества пропущенных лет — без малого четверть века, — и хотя были те, кто отсиживал и больше, легче от этого не становилось никому ни на грамм. Солнце больно резало по глазам, но старый арестант не прищуривался перед реальностью, слишком уверенный в своём прошлом, чтобы позволить себе забыть о своем будущем, которое вполне может быть таким же, приведёт обратно к той зависимости, что толкала тебя к греху в прошлом бесконечно, в этот раз навсегда, так он себе сказал ещё в поезде из колонии в Москву, глядя на проносящиеся мимо заборы почти пустых теперь сибирских деревень, и повторял теперь, шагая по платформе, как повторяют заговор, в который сами не вполне верят.

— Не расслабляйся! — На перроне что-то было не так. Повсюду стояли толпы народа с мрачными лицами, будто их отбросило на обочину времени противным ветром перемен. Пара стариков у ларька обсуждала, как за последние пару недель в городе пропало дешевое пиво и несколько молодых мужчин — здоровых, сильных, — и страха в их испитых глазах никто не заметил, только плоскую, чужую тоску. Всё это плотнее сжималось вокруг Дэйва каменным кольцом, утягивая куда-то вниз обратно туда, откуда он только что с трудом выбрался, в воздухе стоял тягучий запах, не столько дыхание большого столичного города на семи холмах в мираже впереди, до которого рукой подать, миг и ты уже на метро у трех вокзалов, сколько сгустившиеся тени тех, кто исчез и не вернулся, его друзей и соратников, погибших по разным причинам за годы заключения. Кто от предательской заточки, воткнутой в спину беспредельщиками, кто от неизбежной пули охраны при побеге, кто от рака, инсульта, инфаркта или туберкулёза, тубика потому, что лечитесь, конечно, но вас всё равно не вылечат, вот тебе таблетка от жопы, вот тебе таблетка от головы, и не дай Бог тебе перепутать, а почему повязка на ноге, сползла.

Привыкнув постоянно находиться в закрытом пространстве, Дэйв вжился в эту чужую атмосферу быстро, в электричке легче, давно забытые улицы и перекрёстки больше не пугали. Остановившись у края платформы, он медленно закурил, и тут же его внимание привлекло странное, ряд жёлтых цветков, оставленных прямо на перроне, словно дань уважения к кому-то, кто теоретически мог бы сюда прийти.

— Кто погиб? — Новая мода, заимствованная, в его года на улице никаких цветов никогда не клали, обходились без. Посреди круга цветков, потревоженных ветром, лежал листок из школьной тетради с закорючками: «Мы не забудем», детский почерк, вот тут Дэйв прищурился, в сердце города снова происходило колдовство, бандитские жертвы. Днём поголовно все хором топят за АУЕ, вечером отпускают кого-то на небеса, не слезая со своих лозунгов, на соседней платформе расположилась группа рэкетиров, широкие плечи, кривые ноги, кожаные куртки, лично Дэйв их не знал. Старший, по виду хронический наркоман с изможденным лицом только что закончил разговор с кем-то по мобильному, ткнул трубкой в сторону Дядьки и сказал:

— Может, этот клоун поможет! — Указывая на Дэйва, второй из держал в руках небольшой чёрный свёрток. «Пистолет, — подумал Дэйв, — едут в Москву!» Он шагнул ближе к ним, а не дальше инстинктивно, ощущая привычное лёгкое отчуждение, уважаемые Люди, когда бьют тревогу, не отступают, а те, кто много лет провёл в тюрьме, первыми идут в бой. Можешь поймать пулю, всё равно, действуй агрессивно, если тебя грохнут, будут уважать, сильно изобьют так, что кричать не сможешь, только хрипеть, тоже. Впрочем, через рельсы они могли только выстрелить, а гранаты у них, кажется, не нашлось.

«Дерево времени снова выбилось из колеи, — подумал Дэйв. — Всё как тридцать лет назад! — Сердце забилось быстрее, тени в этом городе не успокаивались никогда, и хотя сейчас он был чист, чистота есть подавленная чувственность, машину с патрульными не расстреливал, чертовщина своим зовом определённо откликнулась именно на него. — Доколебались!» Он сдержал дыхание, и обрывки воспоминаний начали дразнить мозг, магия потустороннего мира заключения, захотелось вернуться в лагерь, там спокойнее, сейчас точно идёт игра, колоды карт, «стиры», иногда крапленые, иногда нет, тоже его иконы, после тюрьмы человек меняется так, что и не порвёшь, коренные обитатели тюрьмы физиологичны, вызывали дрожь у охраны. На перроне среди обыденного шума Давид Абрамович хранил этот свой секрет внутри, иммунитет к так называемому тюремному кошмару, кухня внутренняя, Культ забытых Имён, конечно, знал об этом, мысленно уверяя, лично ему от усопших ничего плохого не будет, ворон ворону глаз не выклюет, а вот что потом они будут делать с беспредельщиком на соседнем перроне, Дейв чувствовал вполне ясно, притягивался к наступающему мраку гнева, словно стальной прут к мощнейшему магниту.

— Пора уматывать, — прорычал старший, сжав кулаки, поезд подходил. «Жизнь это не игра, — подумал Дэйв, — и этим будущим мертвецам не место на их земле среди живых. Если бы этот дурачок знал, кого он прилюдно сегодня обозначил клоуном, в ком его увидел. Цирк Дядя им всем устроит, группу «Шапито». Лица и фигуры запомнил, узнает в любой одежде по любой причёске, зрительная память у всех пересиженных касаток очень хорошая, Имя могут забыть, а вот рожу никогда. (Так и убивают.)

Как только Дэйв отвёл взгляд, вверху разразился глухой треск, начали собираться тучи, ждущие более определённого, скоро грянет молния, приедет Илья-пророк и хлынет на часы или дни беспросветный подмосковный ливень наподобие тропического, открывая сезон холодных дождей. Старик побежал прочь под крыши, ловко вскидывая голенастые ноги, но тёмные силуэты мыслей следовали за ним, как давние враги, напоминая, что прошлое никогда никого не отпускает, отпускали ли они? Эти черти с той платформы? Насиловали мужчин? Похоже! Кто они, обязательно узнает. И тогда Эта банда встретится с совсем другим дядей Дэйвом, с которым он сам предпочёл бы вовсе не встречаться, как тот с длинными волосами намедни, Тарас что ли, Тёма говорил фамилию, он забыл. Платформа гремела, когда поезд, как исполин, внезапно заскрипел и остановился, и Дэйву стало пора. Он шагнул в вагон на гудящий пол, ощущая, как тяжёлая атмосфера свободы путешествия разливается вокруг, пока поезд не прибудет к конечной станции назначения, ты нигде, между. Можешь все забыть, наслаждаться видом, будет казаться, вагон стоит, пейзаж идёт, он вдохнул полной грудью, выдыхая затянувшийся страх, который остался там за решётками. Вспомнив о случившемся, ещё раз поморщился, сам ты клоун! «Или пробивали? Кто-то провоцировал? Второй раз посадить однажды сидевшего не так трудно.»

Глаза скользнули по лицам прохожих, оставшихся на перроне неподвижных, словно восковые фигуры, погружённых в свои мысли, далее по беспечным пассажиров. Сам Дэйв крепко держал в руках невидимое бремя, в Москве ждут? Выйдет из вагона, а там они! Со стволом.

— Кто знает… — Он вздохнул и приготовился подороже продать свою оставшуюся свободу. Словно вслушиваясь в мрачное дыхание своего города, старик содрогнулся. За пределами видимости мрачно освещённые силуэты усопших призраков шевелились, внутренни взором видел, расползаясь по переулкам к деревянным домам, где-то в глубине разум уловил, женщины, оставившие цветы у подножия стены, несколько потерянных курганов могил в люберецких карьерах, в которых также находились полуграмотные бандиты, каждый носил Имя из его прошлого. «Искусство живёт во вражде с музами, — подумал Дэйв. — Музы как сирены, заманивают в избитые берега. Крепи себя к мачте своего корабля, браза Одиссей, никто не возвращается в Мары. Плыви мимо к будущему, которое любишь. Смотри на звёзды, они обновлены для тебя долгим к ним невниманием. Только не делай это голым, надень трусы, так как именно этого делать и не следует, цитата».

Резкая боль в висках давила, он вспомнил, как в тюрьме опера его однажды «тычковали» относительно Культа, расскажи, дадим свидание, он не знал, почему его случайно оставили в покое, сохранили, когда многие, как он, стали жертвами тех, кто пытался проверять заключенных на причастность к другим преступлениям. За расстрелянный патруль так никто и не отомстил, общались смены с ним абсолютно нормально даже и в СИЗО, наверное, во внутренних войсках не любили москвичей. Сидя в электричке, Дейв чувствовал, тьма стекает с потолка вагона, как мрачное предвестие, прошлое медленно, но верно становились явью; Дэйву вдруг захотелось из какого-нибудь тайника, «курка» в пространстве достать себе арестантский «коряк», торт из толчёного печенья, сгущёнки, масла и того, что нашлось в бараке, захотелось сладкого, он сделался неподвижным, чувствуя, как дыхание мёртвых бандитов, погибших за эти четверть века туда-сюда, льётся через призрачную завесу, как предостережение. Платформа скрежетала, когда поезд наконец взял и остановился, Казанский вокзал, ранее Рязанский, конечная точка путешествия на протяжении сотни лет от них в Первопрестольную, Давид посмотрел на часы двадцать пять минут ровно, он шагнул на землю, вдыхая загазованный воздух, но запах трёх вокзалов был каким-то оригинальным, пахло лимитой, иногородними, стремящимися в Нерезиновую, москвичей в здании почти не находилось. Вокруг блуждали тёмные тени, площадь не изменилась, будто поднялась из мрачного дна, он знал, город не ждёт, его давно научили не доверять никому и ничему. Впереди за столбом стояли двое незнакомых, бандит в длинном пальто и кепке и коммерсант с чемоданом. Бандит наклонился к коммерсанту, что-то спрашивая или предлагая, Дэйв прислушался.

— Слышал, ты стал хорош! Тимур у тебя в штанах, дай мне, пожалуйста, его номер, —  наседал бандит, назвав имя покойного авторитета девяностых, с которым Дэйв несколько раз пересекался тысячу лет тому назад, криминальный, у коммерсанта стекленели глаза, словно душа покидала тело. — Вот место, посмотри план! Скажешь, на ремонт гостиницы «Москва», скоро будет! Ты их кидаешь, я прикрываю, проходим в пополаме? Все честно. — Коммерсант помогать явно не желал, Дэйв зашарил вокруг взглядом, не понимая, где находится, как будто только что проснулся от долгого алкогольного сна, явилась ему Москва и снова исчезла, оставив горько-зелёный привкус.

Он направился к метро «Красные ворота» в башню, где когда-то жил его друг актёр Альберт Филозов, вернее, друзья, сначала отец, потом сын. Переехали к вокзалам они не сразу, сначала жили на улице академика Королёва, дом 9, Альберт с Андреем гоняли на лыжах в Ботаническпм саду, у отца была астма, он геройски принимал во время гонок лекарство, потом отцу жены Аллы дали мажорную квартиру в доме Министерства путей сообщения, где он долго работал, переехали, папа определил сына в спецшколу N2 с углублённым изучением французского. Вопрос идти в армию или нет, не стоял, Андрюша служил в внутренних войсках, получив от уважаемых арестантов прозвище Начальник Солнце, он им всё время улыбался, даже убийцам и маньякам, постоянно приносил кипятку. По призыву был в элитной части в центре города, работал на кухне, залетел, скидывал через стену тонны мяса маме и дослуживал обычных конвойным на необычных поездах, иногда спали с пистолетами под подушкой, сдвинут набок ремень, отбой, кому охота получить в брюхо пулю, там же увлекся единоборствами, рост за 1м 80, фактура позволяла. До армии трудился рабочим в зоопарке на Красной Пресне, после поступил на истфак МГУ, ушел, не поделил что-то с самим Славой Симоновым, кандидатом исторических наук, чемпионом Москвы по кик-боксингу из Серпухова и шестым в СССР в легком весе по боксу, служившим в спортроте, другом убитого в спину вором в законе Костей Костылем, земляком, боксера и лидера боксерской ОПГ Сергея Тростикова. (См. «Честный вор») Слава и его правая рука Рыжий, в миру Аплеталин, высокий худой бьющий боксер держали зал бокса МГУ в Главном здании, откуда был один из потайных ходов вниз в знаменитые подземелья Ломоносова, казематы, где держали без суда и следствия на хлебе и воде неудобных студентов. Председатель мафии на журфаке МГУ, геополитически мудро изолированном от Главного здания, Татьяна Логидзе предупредила своего протеже:

— Скажи Андрею, чтобы срочно забирал документы, Слава его закроет! Я помогу. — Студент был тронут до слез, это было немало, уйти из Московского университета было невозможно, пытавшихся ждало то же Главное здание и комиссия, тайная полиция. Знаменитого маргинального поэта Сергея Чудакова на подвалах держали год, он сошел с ума, самому, пожалуй, удалось уйти только одному, писателю-фантасту, победителю разных конкурсов Олегу Дивову, обеспечил ему это будущий главный редактор журнала «Man’s Health», учившийся по обмену в США в Бостоне красивый парень Илья Безуглый, внебрачный сын безуглого же писателя. Что произошло между Андреем и Славой, история умалчивает, что-то серьезное, Слава вообще был «красным», Андрюша отнес свое дело с пометкой тайной полиции, полосой «Склонен к побегу» в Историко-архивный напротив дома, в заключении Давид Абрамович и Андрей переписывались. Отзвонившись, Дэйв обязательно хотел с ним увидеться, попросить пацанов поднять кое-какие материалы о Культе смерти, если повезет, и подъехать к ним потренироваться, младший Филозов был мастером кунг-фу, учеником известного на всю Москву китайского учителя Ли Мина, вставал каждый день в четыре утра, растяжка, худой и высокий, можно поучиться, Дядька невольно поджал губы, фокусы для новичков, если в каратэ поражают большие точки железным кулаком, в кунг-фу чрезвычайно маленькие пальцем насквозь, как ножом, руки-заточки! Запрещать надо было власти не карате, а кунг-фу… Культ действовал и тут на Казанском, заклятие не просто проявлялось, оно одним словом стирало память, сцена, котору он увидел, коммерсант не мог узнать свою крышу, возможно, не помнил, что прикручен, пять минут, и с ним может произойти беда. Бандиты могли использовать его как простую игрушку, оставляя умиреть внутри себя, теряя самого себя.

— Твою мать, — пробормотал Дейв, сжимая кулаки, оглядываясь назад. Барыга перекрестился, отказался взять бумаги, повернулся и ушёл, вернётся после коммерческих неудач домой, будет говорить домашним грустные гадости, а сам, наверное, в «курке» на чёрный день припрятал тысяч несколько зелёных.

— «Не в этот раз…» —  разочарованно протянул бандит. — «Двадцать процентов?» — Дэйв ускорил шаг, уходя. Его прошлая жизнь вообще не оставляла места для сопливой сентиментальности. «Вон на тебя старые родные оживают», — усмехнулся он про себя за реплику на перроне в Люберцах, но улыбка веселой не получилась, от криминала ему надо держаться на расстоянии с тенями позади и призраками на виду, его поединок с прошлым, по сути, только начинался. Внезапно руки почувствовали холод, озябли, других болей не было, хронический бронхит с аллергией, по вечерам температура всегда тридцать семь, привык.

— Носите маску, — сказала ему доктор ещё в санчасти, — как освободитесь.

— Вы не представляете, что вы сейчас имели в виду, — пошутил он. Давид Абрамович позвонил в дверь, постоям минуту у подъезда, дождавшись, пока какая-то баба из «Кулинарии» между выходом из метро и башней с курицей в руках наберет код, может быть, кухарка, долгий гулкий звонок, на лестничной клетке всего две квартиры. За высокой деревянной дверью, надраенной до блеска, как на аукционе, послышались лёгкие шаги, и он увидел Андрея, который сразу узнав его.

Конец первой главы