Лина Костенко Берестечко. Раздел 6, стр. 51-60

Фирлей — то дед, налитый мёдом.
Сидел, дремал там в том шатре.
Ему б уже не с Ганимедом
обмакивать в гербатке* сухари.
Читает книги по-латыни.
Жужжит как муха в паутине.
Дед молвит дельные слова, эт! —
за Польшу всё переживает.
этот хоть к правде не глухой,
зато командовать плохой.

Был там посол заморский, жирный как лепёшка.
Чарнецкий, во рту чёрно, а уж в душе стокрот.
И Страус длинноногий. И Хубальд из половы.
Пшепюрский — малость фат и малость патриот.

Потоцкий тот бодрился, подрагивая икрами.
Старик уже, подобный такой сивой сове, —
так словно ему разум кто белыми нитками
реденько и быстро пришил к голове.

А что уж Лянцкоронский, такое там барыло*,
там на таком уж пиве настоянная спесь!
И тот туда ж, о верности. Чьё б ещё говорило.
Жена у него добрая, и сам греха не без.

Яремина Гризельда, то пани симпатичная.
Всё танцы да забавы. Красавица притом.
Бывает, не без этого. Зато любовь их вечна.
Там, кто кому не верен, не разберёшь с трудом.

Король, жену имеет, что в гречку не полезет.
И чести не уронит, не пустит под откос.
Она же и Мария, она же и Луиза.
У них у всех Марии в придачу до Луиз.

Она была невинна ещё за первым мужем
Греховное ей что-то и в голову нейдёт.
И то сказать, присуще оно уже попозже.
Так что король за нею уже не пропадёт.

Пусть Бог простит, злословным становлюсь.
Не буду больше, сразу спохватился.
Они высмеивали срамоту мою.
А я на добродетели их усмехнулся.



ВОРКУЮТ В ПОЛЕ ДИКИЕ ГОЛУБИ.
Тучки плывут с Волыни на Подолье.
Сказать по правде Польшу я любил.
Сам никогда я зла бы ей не сделал.

И если б моя воля — не допустил бы крови.
Не я на те народы химер таких наслал.
Я жил бы с ними в мире. Если б не безголовые.
Единственный король был мудр. Это был Владислав.

Когда дошло до оружья, то я к нему подался.
Меня к нему уж ночью глубокой тайно ввели.
И я сказал: — Король, уйми своих подданцев.
Они мне до отчаяния народ мой довели!

Король сказал тогда мне: — Ты ждёшь согласья-сгоды*?
Иль просишь разрешения? За саблю сам берись.
Ты кто, дитя иль гетман? Я дал тебе клейноды.
Мне тяжко самому. Они такие. Борись.

Но он покинул эту земную юдоль.
Владислав, что был создан для трона.
А это… пшепрашам… это такой король,
что лучше носит шапку, чем корону.

До короля чуть-чуть он не дорос.
Сказали б греки: похож на сатира.
Лицо узкое и мелкое. Зато нос —
как за семь гривен дядькина сокира*.

Он не признал для нас ни вольностей, ни прав.
Уже и Сечь он приторочил к своей карте.
Имел он кардинальскую шапочку от папы,
но а закон безбрачия сломал.

Владислав был мой патрон.
Ян-Казимир гораздо его ниже.
Я подсадил его на трон,
теперь он хочет меня уничтожить.

НО ПОЧЕМУ НЕ УНИЧТОЖИЛ Я ЕГО?
Под Зборовым паны были не очень бравы.
Да я ж их мог там всех до одного,
как захватил я их на переправе!

Та речка Стрипа вся — с илистым дном.
Хватало панство кто кого за полы.
Король, поймав вдруг жабу рукавом,
вопил о помощи вокруг и во всё горло.

Страх был смотреть, как всюду стоял стон,
как утопала эта рать вельможная,
как тот король хватался за рогоз*, —
смотреть без смеха было невозможно.

И тут я вдруг унять сомненья смог.
И подданый во мне гетмана превозмог.
И привычка, наследье всех неволь,
болото… жаба… всё ж таки король.

Я крикнул: — Мир! — да и отвёл полки.
Как водяные долговязые пауки,
забегало то панство по болоту.
Вернул я им достоинство и свободу.

НА ДЕНЬ ВТОРОЙ Я К НИМ ПРИШЁЛ В ШАТРО.
Король сидел, словно забывши про
про свой позор. Величественно, каменно.
Он был король. Я должен гнуть колено.
Оно не гнулось. Я его согнул.
Я всё смекнул, я всё тогда смекнул!
Я улыбался белыми губами.
Душа стояла высоко над вами.

ОН, И3 БОЛОТА ВЫТЯНУТЫЙ ВОЗОМ,
теперь смотрел уж сверху вниз.
А что б пойти да в голову за разумом, —
кого спасаешь ты? Врага? Остановись!

Пусть бы погряз он в этом скользком иле.
Пусть бы послушал пенье комариное.
За ним и Конецпольского туды.
Вычёсывал бы раков из бороды.

Так нет. Я дал им выйти звидтиля*.
Я не хотел унизить короля!

Вот и живу, как чурка в смолоскипе*.
Себя корю я в памяти живой. —
Чего ж ты их не выстрепал на Стрипе?
Теперь не стратил бы на Пляшевой!

ВСЁ ВИНЕН Я. ЗА ВСЁ. ВО ВСЁМ.
Не штука битву начинать.
Сраженье первое, второе, и седьмое, —
всё должен был я прозревать.

Я был ведь так усилен против ляха!
За эти годы я уж так их перетряс!
Зачем не взял я шапку Мономаха
в свой самый высший, в самый звёздный час?!

Когда вступил я в Киев конно
После Пилявы, после Жёлтых Вод
малиновым меня встречали звоном,
меня же Моисеем называл народ!

Зачем же я не взял для власти притаманного*?
Короноваться в эти дни
на Теодора Начертанного
было начертано мени!   (мне)

Почетным правом — волею народа.
Не снилось захудалым то родам.
А царь московский, он какого рода?
Он разве из князей? Я сам герба "Абданк"*!

У них там Боголюбский,
у них тверские и клязьминские.
Романова нашли где-то, отмыли от грязи.

А у меня за плечами король Данило Галицкий!
А у меня за плечами все Киевские князи!

Вот и сижу, смотрю я на валы.
И камни скал — это мои все троны.
Над королями страж несут орлы.
А надо мною каркают вороны,

КАКАЯ ЖЕ НАД РЕЧКОЮ СТРОМА*!
Лицо у скал изрытое веками.
Здесь ниоткуда и приступа нема.
Её не взять так, голыми руками.

Я степи вспомнил… Молочную, Янчекрак.
Не то, что этот каменный задворок.
А о короне это я всё так.
В короне мне из детства — лишь царь Ирод.

ШРАМКО ПРИШЁЛ. ПРИНЁС НЕДОБРЫЕ ВЕСТИ.
И мне теперь не йдёт из головы,
как пленных, а не менее как двести,
вчера поутру полем провели.

Шли они, привязанные к коням.
Одному ткнул хоть хлеба в рукав.
Не дал солдат благословить иконой,
а он же сына среди них искал!

НАД ВАЛОМ ПРОЛЕТЕЛО ВОРОНЬЁ.
Закаркало, крыльми затрепетало.
Аж дрожь пошла по коже у коня.
Наверное, он знал, куда оно летало…

ВСЕГДА Я ПЕРВЫЙ БИТВУ НАЧИНАЛ.
Они на нас надвинули, я вдарил.
Начало было для моих войск вдалым,
и шло к победе непременно нам,

и стелилось в поле словно в песне.
Гусарам крыл уж не держал хребет.
Уж в небе знаки были им зловещие.
Уже их кони ели очерет*.

Уже ядром черкнуло короля.
Уже в седло Потоцкий не попал.
Уже Пшепюрский с левого крыла
рванулся наутёк и знамя потерял.

Паны уже совсем поникли головами.
А кто и в Краков тихонько потянул.
Король их проклинал кабацкими словами.
Иеремия же к победе звал.

Над кем победы? Над своим народом?
Князь Иеремия из Вишневецких родом!

НЕНАВИЖУ ПЕРЕВЕРТНЕЙ. ЭТО КОДЛО,
Пожалуй, не меньше, чем враги, вредило.

Когда-то шли под другие хоругви*,
То ещё душа хоть раздражалась болью.
Жолкевский, гетман, тот, что из Жолквы,
ещё молился и плакал перед боем.

А эти уж и ухом не ведут.
Мед-пиво пьют и по-чужому чешут.
А эти уж и мать-то продадут,
И Украину по мирам оббрешут.

На всех шляхах кожи после линьки гадючьи.
Ползли к власти, терлись при дворе.
Итак из Ревух делались Ржевусские
и добрые хлопцы шли в Кисели.

В гербы им нужно не орла, а змея.
И те свои чужее чужины.
Но самый худший, конечно, Иеремия,
высокомерный сын волохской* княжны.

ТВОЙ ГЕРБ, ОТСТУПНИК ИЕРЕМИЯ,
в веках будет чернеть отдельно.
Не княжьим знаком, не орлом,—
твоим отступника клеймом.

На этой земле, слезми политой,
не впишешь кровью на гербе
ни славы Речи Посполитой,
ни слова доброго себе!

РАСПЯТЫ МЫ МЕЖ ЗАПАДОМ И ВОСТОКОМ
Что ни орёл — то печень нам долбит.
Смилуйся, доля, над моим народом,
чтоб он не дался себя изувечить!

Ведь кто б там что о воле не мурлыкал,
свою темноту называя сном,
народ бывает маленький, а — великий.
А мы давно разбавлены багном*.

КАК СТРАШНО ЗНАТЬ ВСЮ ПРАВДУ БЕЗ ПРИКРАС!
Где воля спит, ещё и приколышут.
За нашу силу пожалеют нас.
А наши жалобы в камине запишут.

УЖ БЛИЗИТСЯ ТОТ ДЕНЬ И ТО МГНОВЕНИЕ,
тот день и час уже невдалеке,
когда зазвонит каждое растение
неслышным звоном — это уж по мне.

Неужто путь мой потеряется в бессмыслице
и помутнеет дней моих скрижаль?!
Приходит час предсмертного одиночества.
Не всё успел. Всё не успел. А жаль.

А ВПРОЧЕМ, ЖИЗНЬ СБЫЛАСЬ. ПОМЯЛСЯ И ПОРАНИЛСЯ.
И жить мог только так, а не инак.
И вёл людей. И если это знак избранности
какой тяжёлый и неумолимый знак!

То уж такое — не стереть и не сносить.
Моя погибель — мой же оберег.
Души моей ты грозный Ненасытень,
ещё не усмирил ты ни один порог.

Я — КТО? Я ГЕТМАН СТЕПНОГО БРАТСТВА.
И жизнь моя не щедра на "виват!"
Я ж не король. Но если уже брался,
то должен был державу воздвигать.

И силу имел, и славен был сначала.
И побеждал же в каждом я бою.
Чего же не надел я золотую обечайку
на вольную и гордую голову свою?!

Была бы у меня власть подлинная
и династическое древо королят.
И мой народ, приравненный ко мне,
уже никто не смел бы оболгать.

И были бы у нас и вольности, и право.
И нашу славу множили б искусники.
Держава — держит. На то она — держава.
У неё скипетр власти в руке.

Но вот, к несчастию, я не стремился к трону
Влекли свобода, честь и ума свет.
К тому же, кто грызётся за корону,
в том величия как раз и нет.

БЫЛ ПРИ ДВОРАХ. О ИЗЫСКАНАЯ ЛЮБЕЗНОСТЬ!
О хищный блеск позолочённых ястребов-шулик*!
Они показывают мне свою учёность.
Я тоже, может быть, не тёмный человек.

Горация читал. Словами золотыми
в сокровищницу залегло ума.
Помпезный гром высокой латыни
и вязь премудрая славянского письма.

Турецкий знаю, был я там в полоне.
Польский учил. Французский — на мази.
Как было б время, мог бы написать я
галантное письмо мадам де Шуази.

Когда б привычны были мы к таким визитам
и стёклышком играть из королевских лож.
Чтоб были мы проявлены пред светом
в реляциях послов, в опиниях* вельмож.

Имели б свой Версаль. Чтоб панство было учёно.
Чтобы на женщинах блистали драгоценности, колье.
Чтобы не к королю, а так таки ко мне
приехал тот Боплан иль тот же Шевалье.

Чтоб двор у меня был. Чтоб танцы зигзаговые.
Чтоб съехались послы. И император чтоб гостил.
Чтоб был пиит, делами и духом горний.
Чтоб тот пиит мне хоть бы женщину воспел.

Она ж у меня что, не хуже королевы.
Её одеть бы в то, и уж "пардон, мадам".
У них там Фонтенбло. У них гербы и левы.
У нас трезубец княжеский. И тот же мой "Абданк".

Чтоб мой дворец сиял. Чтоб музыка и сальвы*.
Чтоб знали этикет. Чтоб ели артишок.
А у меня она в саду сажала мальвы.
Полковникам внесла три миски галушок.

Вот мы такие и есть в глазах у всей Европы —
казакко, чернь, народец для ярма.
Изгои, быдло, мужики и хлопы,
У коих в свете ораторов нема.

ЧТО У НАС ДЕЛАТЬ ВСЕМИРНОМУ ПОЭТУ?
Ни светского письма и ни людских понятий.
Поэты всех земель взывают к всему свету.
А наши сами с собою говорят.
Ну, а если бы нам матушка Оранта*
подкинула Вергилия иль Данта?

Да и был бы он здесь пришельцем,
и неизвестным на весь свет
непросвещённого народа
непочитаемый поэт.

МЫ — ЛИРНИКИ*. И ЛЮБИМ МЫ ВЕРТЕП*.
Нам главное — петь песни о калине.
Идёт Шрамко. Вон рясою метёт
по той цветной, что под горою, глине.

Иль думал я так доживать свой век?
Не утешаемый ни другом и ни детьми.
Пожалуй, что единственный он человек,
что ещё верен мне. Кроме, конечно, ведьмы
и оружейника и джуры. О-хо-хо.
Я не хочу ни жить и ни вина из бочки.
Я тут бы умер, если б не Шрамко.
Вот есть хотя бы с кем посидеть просто молча.

ЧЕРНЕЮТ НАШИ ТЕНИ У ВОРОТ.
Горит костёр. И булькает казан.
Время от времени над нами промелькнёт
сокровищами звёзд усыпанный кожан.

Я слышу тишину впервые в жизни.
И иногда мне кажется, что глохну.
Взлетают в темень золотые искры.
Тот же костёр и я. Вот прогорю и смолкну.

ШРАМКО ВСЁ НА БОЛЬШОЙ ВЫХОДИТ ШЛЯХ.
Высматривает сына он в полях.

Приносит слухи. А они неутешительны.
Все словно душу пробивают дробью.
Старые дубы, как прошлогодними монетами,
сквозь пальцы чёрные глядят на этот свет.

Боролись мы. Боролись наши предки.
Нашим потерям несть уже числа.
А вновь свободу начинай «от печки».
А снова — то ж везде, что было и вчера.

То самое господство. Притеснения, аренды.
Как год, и два, и три назад, и пять.
Стоят всё те же польские консистенты*,
постоем твёрдо встали и стоят.

Адам Кисель свершает там наскоки.
Как тот литовский цеп —
молотит на два боки.
Горит Волынь. Болит Галичина.
Ярема вновь народ свой распина...

А тут ещё разбойник объявился.
Как хищный зверь, живущий без раздумий,
какой-то атаман Лысенко, пасть рысья,
он, душегуб, невинный люд мордует.

И гибнет край, разорванный навпил*.   (надвое)
И уж вступает в Киев Радзивилл.

И ВСЁ КАК В ПРОПАСТЬ. КОРСУНЬ, ЖЁЛТЫЕ ВОДЫ.
И что ни путь, то вечно обходной.
Вот лишь ухватим капельку свободы,
и снова всё становится трухой!

И вновь на нас какое-то злое бремя.
И вновь свобода срублена на пне.
Ох, в жизни лишь единая свобода,
одна свобода — та, что есть во мне!

…ПРИСНИЛСЯ АД. ДЫМА ЧЁРНЫЕ КЛУБЫ.
Зелёный конь. Ворота. И петля.
И звонят, звонят, звонят, звонят кубки! —
как те… тогда… в палатке короля…

ТАКОЙ ВОТ МОЙ ПОД ЗВЁЗДАМИ НОЧЛЕГ.
Я уж и снами убитый наповал.
А мята здесь — изумрудная, вечерняя!
Потрёшь в руках — как дома побывал.

Как там теперь? Без неё люстры тусклы.
И на крыльце воркуют голуби.
Чья-то душа, как розовый лепесток,
влетает в дом бесчестия и скорби.

Стоит мой сад с плодами на деревьях.
Старшин своих ждёт гетманат.
И жёлоб тот на трёх железных львах
с кольцами — чтоб коней привязывать.

Но кони уж не ржут у ворот-брамы*.
Ведь кто приедет, кто их там привяжет?
Печальный дом и тёмный вечерами.
Гелены нет. И меня тоже нет.