Вера в любовь

Антон Петров ненавидел ресторан с бывшими однокурсниками. Здесь всё дышало понтами. Димка Соколов владел сетью автосалонов. Анька Кабанова сверкала бриллиантами, которые купил ей муж-сыровар. А он? Доктор наук, лучший аналитик банка. Холостой. Живущий графиками котировок.

В ресторан Антон и Маша приехали по отдельности. Маша предложила не выставлять на всеобщее обозрение их отношения.Он приехал первым. Когда прибыла Маша и вошла в зал ресторана, он сузил глаза, и смотрел. Она не стала лучше — она стала настоящей. Исчезла юношеская суета, осталась взрослая женственность. Он встал, чувствуя, как каменеют мышцы спины. Ему нужно было подойти, сказать что-то умное, язвительное, вернуть себе контроль. Но ноги приросли к полу.

Они вышли подышать свежим воздухом.
— Соколов жирный, —  бросил Антон, глядя на огни набережной. — Завидуешь, Петров? — усмехнулась Маша, улыбаясь. — Констатирую факт. Его индекс массы тела превышает норму. Плохая генетика для потомства. Маша фыркнула, но плечом задела его руку. Случайно. Ток ударил обоих. Они отшатнулись друг от друга, как от огня.

Позже, когда все разъезжались, Димка Соколов попытался поймать Машу в коридоре: — Подвезти, звезда моя? Мой водитель отвезет. Антон вышел из тени. Он ничего не сказал. Просто посмотрел на руку Соколова, лежащую на талии Маши. Посмотрел долго, не мигая. Так энтомолог смотрит на насекомое, которое собирается раздавить пальцами. Димка убрал руку и испарился. — Он идиот, — тихо сказал Антон Маше, когда они остались одни. — Но сильный идиот. Опасный. — Спасибо, страж, — хмыкнула Маша.

У неё дома пахло чужими духами. Её дочери. Взрослой, чужой, колючей девочки-подростка, которая смотрела на Петрова волком. — Чаю? — спросила Маша, избегая смотреть ему в глаза. — Нет, — он остался стоять в прихожей. — Мария. Почему ты мне не сказала про Комарова? Вопрос повис в воздухе. Было слышно, как в соседней квартире ругаются соседи. — Потому что это не твое дело, — ответила она слишком быстро. — Мы взрослые люди. — Мы спим вместе три месяца, — отрезал он. Голос стал ледяным, но пальцы, сжимающие ключи, побелели. — Я знаю размер твоей домашней футболки, я помню, какой чай ты пьешь, но я узнаю, что у тебя живет мужчина, от твоего ребенка? — Он мой друг, и ему временно негде жить! — вспыхнула Маша. — Мне плевать, кто он, и не плевать где он будет жить! — Антон шагнул вперед, нависая.

Маша подняла на него глаза. И впервые за весь этот вечер увидела не высокомерного интеллектуала, не циника-Антона, а человека пытающегося собрать по чертежам свою собственную поломанную душу, используя её как образец.

— Антош, — прошептала она, делая шаг навстречу. — Я не проект. Меня нельзя оптимизировать. — Я знаю, — выдохнул он, притягивая её к себе. Обнял так крепко, что перехватило дыхание. Прижался лицом к её волосам, — Я больше не упущу. Ни тебя. Ни право быть счастливым. Мне сорок лет, Маша. Если сейчас не научусь держать тебя за руку, дальше будет только старость и графики акций.

Он поднял голову. В глазах  стояли слезы. Настоящие, мужские, злые слезы бессилия перед собственным сердцем. — Скажи мне остаться, — прохрипел он. — Просто скажи. Или выгони. Только определись.

Маша положила ладони на его лицо. — Останься, — сказала она. — Только учти, Петров. У меня дочь-подросток, и характер хуже твоего. Готов?

Вместо ответа он поцеловал её. Медленно. Так нежно, как будто она была сделана из хрусталя, а он годами тренировался управлять силой нажима пальцев. Это был поцелуй не страсти — обещания. Обещания научиться быть живым рядом с ней.

За окном шумели автомобили. Где-то там, в другой части города, Даша и Сергей пили чай в прикуску с блинами, обсуждая планы на жизнь, а здесь, в кухне Марии, двое самых сложных людей на десяти квадратных метрах, наконец-то разрешили себе стать счастливыми. Хотя бы на одну ночь.