Лина Костенко Берестечко. Раздел 3, стр. 21-30

СЕЙЧАС УЖ Я НЕ ТОТ. МНЕ УЖЕ НЕ ДО СЛАВЫ.
Утром встать, а стоит ли ? — гадаю
В Паволочи дождь. У нас притихли травы.
У ведьмы поясница. У меня голова.

Та ведьма всё ворчит. Что бы ни вспоминала —
то я её не слушал, не верил, зря, дарма*.
Так ведьма докучает. Хоть бы в камин летала.
Но в этой крепости и камина нема.

НО ЕСЛИ Б НАМ ГОСТИ КАКИЕ ПОПАЛИСЬ,
здесь даже есть что-то похоже как для трапез.
И стол дубовый, и старинная печь.
И хотя своды подточили ливни.
и уж та печь растрескалась по бокам,
ещё есть изразцы зелёной поливы* —
Какая-то жар-птица, виноградный лист
и лев зелёный с кисточкой хвоста
и трубочист с стремянкою, и конь,
и ещё несколько причудливых созданий.

Паны жили. Наверное, какого-нибудь древа.
И кубки есть. И утварь для потрав*.
Рассохлась оружейника бандура —
стоит в простенке. Давно, знать, не играл.

И окна стрельчатые. И какая-то бедняга
держит потолок у себя на плече.
И на ветвях оленьего рога
даже есть ещё огарочек свечи.

И на старом лоскуте гобелена —
рыжий охотник и трава зелёная.
Всё пришло в упадок, всё взялось пятнами.
Уже этой крепости лет триста есть.
Но при звонке фарфоровая панна
всё ещё на мрамор ножкой встае…

А вот колонны. Наверное, была зала.
Здесь играли полонез. Теперь здесь мох и тлен.
Подземный выход к реке. Провалы.
И кости в цепях. Наверное, погреб тюремный.

КАКОЙ-ТО ЕЩЁ РЫЦАРЬ ЕСТЬ ТУТ В СТЕНЕ.
Любило панство каменные парсуны*.
Когда-то жил он здесь. Гарцевал на коне.
Пил эти вина. Любил какую-то красуню.
Прикрыв лицо забралом каменным,
надбитый ангел молится над ним

И тихое поползновение ужа
следит зелёно-синий глаз витража.

ЕЩЁ ЗДЕСЬ ЕСТЬ, РЖАВОЕ ПО ЛИТЬЮ,
окошко малое решеткою в траву.

Здесь мой покой, где тёмно как в тюрьме
Где я хожу, и стены меня глушат.
А иногда сплю во дворе я на кошме* —
под небом сны за горло так не душат.

ЭТОЙ КРЕПОСТИ БЕСФОРМЕННЫЕ БРЫЛИ* —
единый холм среди этих долин.
И везде по склонам — словно кроты нарыли —
красных, жёлтых цветных глин.

Мне далеко здесь видно с горы.
Когда-то были здесь деревни, хуторы.

Теперь лишь стены башен оборонных.
Из колодца ушла вода. Обсыпался грунт.
И по долинам побережий щедрых
уж не цветут деревни многотрудные.

Вон дымоход, весь чёрный от пожоги.
Всё в терниях. Сорняк и крапива.
Маленький прудик. Цапля моет ноги.
Ночью кричит болотная сова.
На землю души смотрятся с небес.
И роет призбу* одичавший пёс.
И ни двора. Церковки — подавно.
Лишь на холме есть несколько крестов.
Вот и весь след народа безталанного.
Гончарные печи заросли хвощом.
Прошёл по сёлам смертоносный Ангел.
дорогу в рай показывал мечом…

ЧТО БЫЛО ЗДЕСЬ, КАКИЕ БОЖЬИ КАРЫ?
Кто причинил такую вот погибель?
То налетали турки и татары.
То облагал хотинский боркулаб*.

Когда-то, видно, проходили где-то тут
литовский князь Ольгерд или Кейстут.

Настроив каменных твердынь,
присвоив край по всем его тополям,
потом здесь род шляхетский не один
свершал свои наезды и разбои

То ткал туман пасхи мертвецкие.
То танцевало панство па де грас.
То мы саблями брали эти крепости,
то эти крепости уничтожали нас.

ВСЁ СОВЕРШАЛОСЬ В БУРЯХ БЕДСТВИЙ.
Метёт, летит, как перекати поле.
Лишь всё ещё стоит вот эта крепость
руины здесь и ничего нет боле.
Здесь пыль и прах, плесень, и порохно*.
В стенах везде проломы и провалы.
Но в винных погребах всё ещё есть вино.
Наверно, здесь все всех поубивали.

ТАКОЕ ВОТ ТЕПЕРЬ МОЁ ЖИЛЬЁ.
Душа развалин открыта небесам.
Ещё и рыцарь тот. Над ним упали своды.
Рассыпалась стена. Теперь мы сам на сам.

И кто он был? Владелец замка?
Иль граф, иль князь, убит он иль умер?
Каких родов вельможному обломку
в каком же сне приснился я теперь?

Упёрся локтем в ложе он из камня.
И в камне ненавидит этот пан меня.

ВОТ ТАК ЖИВУ, У КАМЕННОГО ГРАФА.
Смотрю я в поле с обомшелых башен.
Моя душа как выпитый графин.
И кажется, я каменею тоже.

Смириться нужно. На всё воля Божья.
Чего ропщу, преумножая грех?
Я счастлив был, благодаря судьбе.
Могучий был, свободный от тщеславия.

Я Украину вызволял от пут.
Имел с людьми большое я согласие.
Я сделал дело, может, и не гурт*.
Но что-то, что-то всё ж мне удалось.

МОИ ПОЛКИ МИРЫ СТРЯСАЛИ,
И высекали искры ого-го!
И писари универсалы
писали с голоса моего.
Сам Кромвель, Кромвель из-за туманов
привет мне присылал как брат.
Дрожала Порта Оттоманов,
Молдова, Крым и Семиград!
Не покорял чужих народов.
Почтенье саблей я добыл.
И судный гром моих морских походов
Ещё до сих пор слышат Кафа и Стамбул.
Ещё как наша воля не светала,
Я знал уже, зачем живу.
Ходил с отцом я на султана
и с Сагайдачным на Москву!
Я Польшу в Польшу передвинул.
Имел я жёлчь и мёд в каламаре*.
Моих полковников портреты
британские писали маляры.
Посол мне из Венеции являлся.
Султан турецкий слал дары.
Освобождал я и освобождался!
Я мог сказать всю правду при
При самом Боге!
Нашу веру
Я вывозил из бездорожья!
Не дался Яну-Казимиру.
Скорей я дуба врежу, чем
меня поставят на колени.
Мне жизнь уже не дорога.
Лишь бы сказала Украина:
вот это гетман! Гетман, а?

…А что, если вот так и скажет?
И затуманится средь нив.
На память узелки завяжет.
чем перед нею согрешил.

Я так и слышу из дней позднейших
презрительное то: ага,
то ж он подписывал ; подножек,
чьей-то там милости слуга!
С боярами якшался толстыми,
лукаво руки потирал.
Ведь он то с теми, а то с теми
То льстил царю, то туркам потакал!

Да я, чтобы разгрызть те вожжи.
пойду не на такой обман.
Да я не то что там подножком,
я чёртом, бесом подпись дам!
С ляхами кофе выпью море.
Сменяю белое на рябое.
Ну, да, хитрил, лукавил, льстил…
Чего достиг?
Себя лишь запятнил!

ПРОСТИ МЕНЯ, МОЯ ПРАВДИВАЯ МАТЬ,
души моей тот синий чистовод!
В моем гербе пушки было видать,
по две — на запад и на восход.

А я — охотник, я таюсь.
На рукаве то крук, то сокол.
Чтоб лезть, сгибаясь под руку чью-сь,
я, может, слишком уж высок.

Ох, Кромвель! Это б выпить грогу.
Если лукавил — то не от добра.
Выбираем мы дорогу.
И выбирает нас она.

Тебе-то что? У вас — Британия.
Вокруг море, и не одно.
А у нас что ни сосед — братание.
Так и смотри, что сглотнёт.

Или своих я смежников тревожу,
что понасели кучею? А тпрусь!
Живу. Тружусь. В советах не нуждаюсь
В своей державе как-то разберусь.

Так нет же, лезут, нет от них отгона —
Как свиньи, роют вдоль моих границ
Из Украины только выметешь корону
а царь уж в душу скипетром — как тыц!

И я, что славит полную победу,
свободный гетман на вольной земле! —
я должен им кидаться в ноги
и осквернять глаза на этой тле!

…ПИСАЛ ПРОШЕНИЯ, КАК ОДЫ,
В груди задерживая плач.
Я знаю грамоту свободы —
её подписывает меч!

А я ломаю перо гуся
на длинных титулах царя,
муку свою огненную гася
в колодце каламаря*.

Я всё познал, все их законы волчьи.
И чёрту — на, и Богу — на.
Но мне страшней всего — те очи! —
неистовые очи Богуна*.

Чело и очи – дела мужские, чай.
А на встрече Страшного Суда,
Богун посмотрит в мои очи, —
что я скажу ему тогда?!

…КОГДА-ТО В МЕРЗКОМ СБОРИЩЕ ЛАКЕЕВ,
раскрывшись в гневе своём святом,
я бросил сердце, как червовый туз,
единый козырь. И остался дураком.

И сжёг я к искренности мосты.
Сказал себе: ты хочешь перемоги?
И отомсти — так, словно умасти.
И встань из мёртвых — словно вытянул ты ноги.

И пусть свирепствуют враги вдогонку.
Ведь правда что? Поможет, как раз.
Недаром молвят: "щирые* украинцы".
Та клятая искренность и губит нас.

Так и скажу я на Суде Страшном.
Умру в грязи, воскресну в Богуне.
Ведь он — Иван. Иван — это сын Грома.
Он брат всего святого, что во мне.

А вы, которые привыкли продавать
слова и славу, хром и храм,—
мои слова ревизовать
не вам, негодники, не вам!

Уразуметь не с вашим хыстом*,
какая это боль в моих словах.

Как дерево, с широким листом,
шумлю у воли в головах!

Пускай стократно я ошибся,
то хана звал, а то Москву, —

не за себя же я молился,
не для себя же я живу!

Я ДЛЯ СЕБЯ БЫ — ЖИЛ В СУБОТОВЕ*,
в пруду я б карпов разводил.
И чёрт бы с нею, со свободою,
чтоб за неё я так терпел!
Жена у меня дебеленная,
у меня кони — игиги!
Тугие, как пазуха Гелены,
стоят в полях мои стоги.
У меня улики и волики,
у меня займища и пастбища!
У меня балки и мешки,
и дом, подпёртый на колки.
Такой кафтан. Такая шапка!
И кованые сундуки, ая.
Лесопильня. Кузня. Зелёненькая жабка
в криничке — да и та моя.
Такая же моя, малюсенькая!
А реки — мёдом, молоком.
А на валах снопов девичья песенка,
а я подпёрся кулаком.
Что мне? Ведь я же верноподданный,
Плету жизнь из неспешных дней.
Богдан Хмельницкий, хуторянин,
владелец рек, лесов, полей.

МОГЛА Б И ХИТРОСТЬ ПРИГОДИТЬСЯ.
Достиг бы я у панства похвалы.
Если б я только захотел продаться,
мне за меня бы дорого дали.

Ты ему почитание,
а он тебе господство.
Да ещё пуговицы из золотой проволоки
понацепляют на подлость.

И никакой Чаплинский не отнимет у тебя хутор.
И никакой Потоцкий не захочет голову срубить,
если она пуста, как орех-дутель.
Господи, чего же ты не дал мне голову,
пустую, как орех-дутель?
А что ж мне за рожи корчит вишнёвый бутыль?

Какой же я там столикий! —
то малый, то великий.

Нахмуренные брови, на лбу кривуля,
хмуроватая макитра, и нос как багрец.

Что-то обрюзгшее и толстое, —
Какой же я масти?

Седой, голубь, седой…

А вон, вон, в сумраке вишен —
такой черноволосый парень-хорошень!
Охмелённый солнцем, чуб на брови.
Когда же приобрёл я рожу эту кривую?

ЗАХЛЁБЫВАЮСЬ КРОВЬЮ, ЛИПКОЙ ВИШНЁВОЙ КРОВЬЮ!
Заслоните мне очи какой-то живой ладонью!

Я что, сошел с ума?
Когда?
И что это за вымя с четырьмя носами?

Так это, значит, я. А вот бутыль.
А вот голова на плечах, как орех-дутель

А душа моя
в бутыли с красным вином
сидит и говорит с Богуном…

ТАК ВОТ КТО БЫЛ ТАМ ГЕТМАНОМ НА ДЕЛЕ!
Ибо покамест я от горя соловел,
он тридцать тысяч войска в воскресенье
в ночи через болото перевёл.

Поляки спали, ибо паны панами.
А он велел в такой трясовине
костить плотину хмызом*, жупанами,
возами, войлоком, дырой в челне!

Гатили всё в отверстый рот болота.
Седло, казан, кафтан иль кобеняк*.
Брела  голота… И женами Лота*
белел, болел берёзовый столбняк.


С сукном турецким вывернули фуру.
Толкали в грязь оставшийся треножник-таганча*.
Чтобы спасать ; нет, не казачью шкуру,
а руки, что пригодны для меча!

И в мочарах* проваливались, дыбали.
Калек недвижных неводом вели.
И выползали —  чёрны, как анциболы*,
набравши смерти полны постолы*.

Им ночь искрила как звёздным кресалом.
Богун уже вошёл последним в лес.
Оторопелым после сна гусарам
бросил болото это с греблею в замес!

ВОТ ПЬЮ Я ТУТ ГОРИЛКУ-ЗАПРИДУХУ.
А может, пусть уж гетманствует он?
Тот так умеет раскачать всем духа,
что Украина загудит как колокольный звон.

О, тот не станет политиковать
и под мечом не усидит он, как Дамокл*.
Тот будет сам себе мечи ковать.
Не хватит стали — выкует из мыслей и думок.

А я... Что ж я?.. Я уж не одолею.
Уж буду доживать свой век где Бог мне приведёт.
Или слепого гетмана с бандурою
в степях когда-нибудь мой джура поведёт…

ЭЙ, ВО ЧИСТОМ ПОЛЕ ДА ЗАШУМЕЛА ТЫРСА*.
Эй, да было ж нас довольно! А осталось триста.
Эй, да было же нас триста, да все сабелисты.
две души осталось только, и те непаристы.
Госа, хлопцы, госа, понад берегами!
Течёт речка кровавая тёмными лугами.
Бегут ляхи да к берегу,
да всяк всполошился.
Все казаки убитые,
а один лышився*.   (остался)
Стоит себе в челноке в простреленной свите.
Стоит сам себе под небом — как один на свете!
Не жаль ему умереть, ни что пули реют.
Только жалко казаку, что мать постареет.

Стрелил ляшек, стрелил второй,
выстрелил двадцатый.

Иль казак тот заворожен, такой странноватый!

Сам король пришёл смотреть, жабьей степью топает.
Понастроилось той шляхты — убивать холопа.
Из карабинов целятся, легши на валы.
Гром-пушку на него навели.

А у него же ни сабли булатной,
ни пищали семипядной.
Только и есть, что коса,
да и та пощерблена.

И где он её тут взял?
Не отнял ли у своей же смерти?

Бросил бы ты свою косу и бежал ты прочь бы.
А он стоит, косарюет, и посреди речки.

Лодка хлебает водичку, сломалось весельце.
Целят ему в бело личко, целят ему в сердце.
А он себя хлоп по груди, да и по белу лицу.
досаждают комарики гей да в косовицу!

На что король, на что гордый,
да и тот удивлялся
Велел стрельбу прекратить, тогда отозвался.

— Выходи из этой речки,
бросай косу тую
Подарю тебе я жизнь
и саблю золотую!

А он косит, а он косит, лодку углубляет.
— Я уже, — грит, — ваша милость, о жизни не печалюсь.
Может, вцелишь, ваша милость, в меня хоть теперь ты.
Я забочусь, ваша милость, чтоб по-людски вмерты*.

А один пёсий сын с головой рудою
нырял тихо, крался тихо и плыл под водою
крался и таился, слизью с ряской умылся,
казаку промежду плеч ножом и вонзился.

Он и молвит: — Тебе, стерва,
убить меня несила.
Отдал смерти свою косу,
Она и скосила…