Трагедия Маяковского

Если выделить главное:
Он хотел быть не просто поэтом, а человеком исторического масштаба.
Маяковскому была тесна роль частного лирика. Он хотел говорить от имени эпохи, народа, будущего. Революция дала ему ощущение, что история наконец получила тот масштаб, которого требовала его натура.
Он слишком сильно связал свою судьбу с революцией.
Вначале революция была для него почти религиозным переживанием: разрушение старого мира и создание нового. Но постепенно реальная советская действительность становилась значительно сложнее и противоречивее его первоначальной веры. Возникло мучительное расхождение между революцией, которую он представлял, и государством, которое возникало на её месте.
В нём постоянно боролись публичный Маяковский и частный человек.
Снаружи — трибун, футурист, огромный голос эпохи. Внутри — человек чрезвычайно уязвимый, зависимый от любви, признания и близости. Его любовная жизнь была особенно болезненной: отношения с Лилей Брик стали для него одновременно источником вдохновения и сильной эмоциональной зависимости.
Ему было трудно принять ограниченность человеческой жизни.
В его стихах постоянно чувствуется жажда огромной, почти космической жизни: «Я» Маяковского хочет быть больше отдельного человека. Отсюда и масштаб его любовной лирики, и пафос, и постоянное обращение к будущему. Но человек остаётся смертным, а история не исполняет обещаний.
Он оказался заложником собственного образа.
Маяковский создал колоссальную фигуру Маяковского — человека-революцию, человека-трибуна, человека будущего. Но за этой фигурой было живое существо со страхами, ревностью, одиночеством и потребностью в любви. Чем выше становился созданный им образ, тем труднее было жить просто как человек.
Его окружала атмосфера меняющейся эпохи.
К концу 1920-х годов советская культурная среда становилась всё более регламентированной. Маяковский всё чаще сталкивался с критикой, обвинениями в непонятности, формализме, индивидуализме. Он хотел оставаться большим поэтом государства и одновременно оставаться свободным художником — а эти две роли постепенно становились всё труднее совместимыми.
И здесь есть, пожалуй, самое трагическое противоречие:
Маяковский хотел принадлежать будущему, но оказался человеком своего времени.
Он писал о бессмертии, будущем, революции, любви, огромной человеческой энергии — но сам оказался раздавлен тем самым временем, которому отдал столько своей энергии.
Его самоубийство 14 апреля 1930 года нельзя свести к одной причине — ни к любви, ни к политике, ни к травле. Современники оставили разные свидетельства, а точная внутренняя мотивация человека в последние минуты всегда остаётся отчасти недоступной.
Но если сформулировать трагедию Маяковского одной фразой:
Он обладал силой, предназначенной для огромной жизни, но не нашёл мира, в котором эта сила могла бы существовать без саморазрушения.
И, возможно, именно поэтому его поздняя лирика сегодня иногда кажется сильнее его революционных деклараций. В ней постепенно исчезает броня трибуна — и появляется одинокий человек, который очень хочет быть любимым и очень боится оказаться ненужным.